Тарелка выскользнула из мыльных рук Ольги, глухо стукнулась о дно раковины. Она вздрогнула, замерла на мгновение. Слёзы медленно стекали по щекам, капали на мокрый фартук. Она старалась дышать ровно, беззвучно, привычно сглатывая ком в горле.
Из комнаты доносился голос футбольного комментатора, перемежаемый восторженными криками болельщиков.
— Ты там опять нюни распустила? — голос Виктора, раздраженный, хриплый от сигарет. — Тише будь! Матч смотреть мешаешь!
Ольга вытерла глаза тыльной стороной ладони, оставив на лице мыльный след. Тридцать семь лет, пятнадцать из них в браке. Когда-то она смотрела на Виктора как на спасителя, героя, надёжное плечо. Теперь между ними — только стена из равнодушия и привычки.
Она помнила, как он приносил ей ромашки просто так, без повода. Как держал её за руку в кино, даже когда они смотрели боевик. Как спрашивал: «Что у тебя на душе?» — и слушал, действительно слушал.
Теперь он даже не поднимает головы, чтобы увидеть её слезы.
— Вить, нам поговорить надо, — сказала она однажды, собравшись с силами.
— Потом, — ответил он, не отрываясь от экрана.
— Не потом, а сейчас.
— Да что опять не так? — он закатил глаза. — Давай быстрей, на повторе гол показывают.
В тот вечер она снова плакала на кухне. Тихо, беззвучно. Чтобы не мешать ему жить. Чтобы не напоминать о себе. Чтобы не слышать в ответ очередное унижение.
И в какой-то момент пришло осознание: она не нужна ему. Её страдания ему безразличны. Она для него — просто мебель. Функция. Существо, которое готовит, стирает и не задаёт вопросов.
Ночью Ольга не спала. Сидела на кухне, кутаясь в старый халат, тот самый, синий с цветами, который он называл «бабским тряпьём». Кофе давно остыл в чашке, но она не замечала.
Пятнадцать лет. Первые годы счастья. Первые ссоры. Постепенное охлаждение. Момент, когда забота превратилась в контроль, а нежность — в привычку.
«Я больше не хочу быть тенью в собственном доме», — решила она, когда за окном начало светать.
Утром Ольга спокойно собрала вещи. Паспорт, трудовую книжку, пару платьев, любимую чашку с отколотым краем.
Подумала и взяла фотографию мамы. Больше ничего не хотелось забирать из этой квартиры, где даже стены, казалось, пропитались холодом.
Виктор проснулся, когда она застегивала чемодан. Он посмотрел сонными глазами, хмыкнул:
— Скатертью дорога. Кто тебя ещё потерпит, кроме меня?
Ольга улыбнулась — впервые за долгое время искренне:
— Я сама себя потерплю. И больше никогда не позволю никому относиться ко мне так.
Дверь захлопнулась за её спиной. Знакомый подъезд — выцветшие обои, треснувший кафель, запах чужой еды и мокрой тряпки из-под швабры. Ольга спускалась медленно, прислушиваясь к своему дыханию.
На третьем этаже вдруг поймала себя на том, что расправила плечи. На втором — заметила, как губы непроизвольно складываются в подобие улыбки. А когда толкнула обшарпанную дверь подъезда и вышла на улицу, втянула воздух полной грудью — будто впервые за годы.
Прошло полгода. Ольга сидела в небольшой съемной квартире, пила чай из новой чашки. За окном шумел летний дождь. Она поймала себя на мысли, что не плакала уже очень давно.
Иногда она вспоминала ту кухню, ту ночь — и благодарила себя за решимость. Поняла: одиночество лучше, чем жизнь рядом с человеком, которому всё равно.
Вчера ей позвонил Виктор. Говорил, что скучает, что в квартире пусто без неё, что «может, попробуем ещё раз».
Она вежливо отказалась. Сказала, что у неё всё хорошо.
И это была правда.
Когда тебя не слышат и не видят — это не любовь. Любовь — это участие, а не раздражение. Если в доме нет места для твоих слёз — значит, пора уходить. И строить жизнь, где тебе будет тепло и спокойно.
Как вам рассказ? Если понравилось, то обязательно подпишитесь на канал! Впереди еще много подобных историй! Ваша Вероника Ветер!