Дождь барабанил по окну, оставляя на стекле мутные разводы, будто кто-то размазал пепел пальцами. Катя стояла у подоконника, вцепившись в старую кружку с облупившейся краской – ту самую, из которой она пила чай ещё в детстве. Напротив, в кресле, развалилась Таня, её старшая сестра, и лениво листала телефон. В комнате пахло сыростью и чем-то кислым – кажется, вчерашним супом, который Таня так и не убрала.
– Всё, Тань, – голос Кати сорвался, но она тут же взяла себя в руки. – Я больше не буду твоей тенью. Слезай с моего хребта и вали куда хочешь. Это конец.
Таня подняла глаза, её губы дрогнули, но вместо ответа она лишь фыркнула и снова уткнулась в экран. Катя сжала кружку так, что побелели костяшки, и вышла на кухню, где было слышно, как дождь стучит ещё громче.
Они не всегда были такими. Когда-то сёстры делили одну комнату в родительском доме: Катя, тихая и упрямая, рисовала в тетрадках цветы, а Таня, с её громким смехом и растрёпанными волосами, таскала соседских котов на чердак. После школы Катя рванула в город – зубами выгрызла диплом, потом работу в рекламной конторе, где теперь сидела до полуночи, придумывая слоганы для зубной пасты. Таня осталась в посёлке, пробовала шить, торговать на рынке, но всё бросала, едва начинался первый дождь. Год назад Катя, сглупив от жалости, позвала сестру к себе – пожить, пока та «не встанет на ноги». Но ноги у Тани так и не выросли.
– Ты опять сожрала мой йогурт? – Катя однажды утром застала сестру с пустой баночкой у плиты. – Я же сказала, это моё, на завтрак!
– Да ладно тебе, – Таня облизала ложку и швырнула упаковку в раковину. – Один йогурт, подумаешь, трагедия. У тебя вон зарплата, как у депутата, а я тут на твоих крохах сижу.
– На моих крохах? – Катя чуть не задохнулась. – Ты вчера такси на три тысячи вызывала, пока я презентацию доделывала!
– Ну и что? – Таня зевнула, потянувшись так, что хрустнули суставы. – Жить надо с кайфом, а не ныть из-за каждой ложки.
Катя сглотнула ком в горле и ушла в ванную, где долго смотрела на своё отражение в зеркале – бледное, с синяками под глазами. С тех пор она привыкла молчать, но каждый такой укол оставлял след, как царапина на старом столе.
А потом были слова. Таня обожала лезть туда, где больнее всего. Как-то Катя привела домой Женю – коллегу с работы, высокого, с добрыми глазами. Они пили чай, смеялись, пока Таня не влезла:
– Кать, ты хоть ноги побрила перед ним? А то у тебя там лес, как в тайге, он ещё испугается.
Женя поперхнулся, Катя залилась краской, а Таня загоготала, будто это был анекдот года. Женя потом написал вежливое «давай останемся друзьями», и Катя поняла, что сестра не просто шутит – она режет по живому.
Дождь лил уже третий день, когда всё рухнуло. Катя готовилась к питчу – важному проекту, от которого зависела её карьера. Она не спала двое суток, пила кофе, пока сердце не начало колотиться, как у загнанного зверя. Утром Таня, развалившись на диване, бросила:
– Ты же не будешь про свой косяк с прошлой кампанией трепаться? Помню, как тебя шеф тогда размазал, ты ещё ревела в ванной.
– Откуда ты знаешь? – Катя замерла, сжимая папку.
– Да подслушала, когда ты подружке по телефону ныла, – Таня пожала плечами, ковыряя ноготь. – Не облажайся опять, а то будешь мне тут сопли размазывать.
Катя ушла, хлопнув дверью. Питч прошёл на ура – шеф, Михаил Юрьевич, даже руку пожал, буркнув: «Молодец, не ожидал». Но дома её ждала Таня с ухмылкой:
– Ну что, сеструха, звезда теперь? Поделишься премией с бедной родственницей?
– Ты серьёзно? – Катя швырнула сумку на пол, голос дрожал от ярости. – Я пашу, чтобы нас обеих держать, а ты только ржёшь надо мной! Ты хоть понимаешь, как я устала?
– Ой, не грузи, – Таня скривила губы. – Ты сама себе эту каторгу выбрала. А я что, должна теперь тебе пятки целовать?
Катя задохнулась. В тот момент она увидела в сестре не просто лень – злость. Таня не просто сидела у неё на шее, она наслаждалась тем, что Катя гнётся, а сама не может подняться. Это была зависть, чёрная, как уголь, и такая же горячая.
Наутро Катя собрала Танины вещи – потёртый рюкзак, свитер с дырой на локте, кучу косметики, которой та красилась перед зеркалом в коридоре. Когда сестра вернулась с очередной тусовки, Катя стояла у двери, скрестив руки.
– Это что? – Таня уставилась на рюкзак, её голос дрогнул.
– Твой пропуск в свободу, – Катя посмотрела ей в глаза. – Я больше не твоя подстилка. Уходи.
– Ты гонишь? – Таня побледнела, шагнув ближе. – Это же наш дом!
– Был наш, – Катя выпрямилась, голос стал твёрдым, как камень. – Я созвонилась с мамой. Мы его продаём. Деньги поделим, но ты здесь не останешься.
Таня открыла рот, но вместо слов вырвался хрип. Она привыкла, что Катя всегда рядом – терпит её выходки, платит за её пиццу, молчит, когда та роется в её шкафу. А теперь эта ниточка лопнула, как перетянутая струна.
– И куда я пойду? – Таня сжала кулаки, в глазах мелькнул страх.
– Куда угодно, – Катя пожала плечами. – К своим подружкам, что хихикают над моей жизнью. Или найди работу, как я. Мне плевать.
Таня схватила рюкзак и вылетела за дверь, оставив за собой запах дешёвых духов и эхо хлопка. Катя осталась одна. Она прошла на кухню, включила чайник и долго смотрела, как пар поднимается к потолку. В груди было пусто, но легко, как будто она сбросила с плеч рюкзак с кирпичами. Где-то в глубине шевельнулась тень – воспоминание о том, как Таня однажды, в детстве, сплела ей венок из одуванчиков. Но Катя отогнала эту мысль, как муху.
Через месяц дом продали. Катя сняла студию в центре – маленькую, но свою, с видом на мокрые крыши и гудящие трамваи. На работе её повысили – не до начальницы, но зарплата выросла, и Михаил Юрьевич, глядя поверх очков, сказал: «Ты крепче, чем кажешься». Таня пропала из виду. Кто-то говорил, что она устроилась в ларёк с шаурмой, кто-то – что уехала к дальним родственникам. Катя не проверяла.
Иногда, засыпая под шум дождя, она вспоминала сестру – её растрёпанные волосы, её привычку грызть ногти, когда нервничала. Но это было как старый фильм, который смотришь из вежливости, а не по любви. Катя открывала окно, вдыхала холодный воздух и думала, что свобода пахнет мокрым асфальтом и немного – одиночеством. И это был её запах.