Александр Евгеньевич завёл Ниву с третьего раза. Стартер хрипло потянул, как будто нехотя, потом маховик провернулся, закашлялся, и мотор ожил, будто вспомнив, что обязан служить. Поездка сегодня была особенная — не просто в лес за грибами, а в одно из тех мест, куда просто так не едут. Местный шаман, старик с потускневшими глазами, сказал, что есть там поляна, где когда-то проводились обряды. Камень стоит. Вокруг него грибы растут необычные. Не то чтоб ядовитые, не то чтоб лечебные. «Особые», — так и сказал. Александр только кивнул. Такие люди слова даром не бросают.
Он ехал долго, по гравийке, потом свернул на лесовозную дорогу, где трава уже закрыла следы от старых шин. Глушил мотор, чтоб послушать — тишина ли? Тайга встречала тяжело, как всегда. Тут не любят суеты и нетерпения, тут первый шаг надо ставить осознанно, будто на родительском крыльце. Остановился у вывороченного корня — дольше не поедет, пойдет пешком.
Он вышел, хлопнул дверью. Спина щёлкнула. Кирзачи вдавились в мох, как будто втянулись в землю. Он поправил ремень на рюкзаке, проверил — нож на месте, пакеты есть, термос теплый. Пошёл.
Александр Евгеньевич ходил в тайгу больше пятнадцати лет. Сначала — чтобы просто погулять, потом — чтобы унести что-то съестное, иногда начинал с ней разговаривать. С деревьями, с мхом, с грибами. Они не отвечали словами, но становилось яснее. Тайга — это не просто деревья. Это память. Живая.
Он шагал неторопливо, пригибаясь, всматриваясь. Вот мухомор — красный, как кумач, молодой, круглый, будто флаг. Вот сыроежка в листве, погрызенная слизнем. Липкая, ломкая, но — съедобна, если знаешь какая. Почти все грибы, если честно, съедобные. Вопрос в обработке. Даже строчки — смертельные, если просто так, но если вымочить, проварить — ничего. То же и с рядовками. Валуй, если не знать — горечь такая, что язык отвалится. А если вымочить, обжарить — лучше мясного.
Он нашёл первый зонтик. Ножка длинная, как у жерди, шляпка — как парашют. Он наклонился, сорвал, понюхал. Свежий, ореховый запах. Можно сырым. Это — второй хлеб грибника. Бывает, что потеряешься, а зонтик найдёшь — и не страшно. Поел, посолил, и можешь дальше идти. А вот если волнушки нашёл — не ешь. Горечь, пена, яд. Обязательно вымачивать.
Он вспомнил, как в восьмом году, в распадке за Песьяной сопкой, нашёл поляны рыжиков, будто морковь на ножках. Тогда ведро набрал, а потом местные старухи говорили — мол, там, где раньше стояли землянки, теперь грибы прут. Откуда — никто не знал. Говорили: «Лес забрал — лес и отдал».
Шёл уже часа полтора. Местность становилась другой. Мох — плотнее, деревья — дальше друг от друга, корни — извилистые, как жилы. Александр заметил: птицы молчат. Ни зяблика, ни дятла. Только капельки где-то падают с ветки. И запах меняется. Был — хвойный, стал — земляной, как у старого подвала.
Он вышел на поляну.
Посреди стоял камень. Не валун, не глыба — именно камень, серый, с отполированной, будто гладкой верхушкой. Как алтарь. И вокруг него — росли грибы. Странные. Шляпки — полупрозрачные, как из плёнки, ножки — тонкие, будто скрученные. Он подошёл, присел, тронул один. Податливый, тёплый. Не гриб, а какой-то орган живой. Он отдёрнул руку.
— Ну, вот и нашёл, — сказал себе вслух, потом замолчал. Лес не любит опрометчивых слов.
Вдруг сзади хрустнула ветка. Он резко повернулся. Из-за деревьев вышли двое. Одеты в поношенные ватники, на голове — ушанки, подмышкой у одного — топор без чехла. Шли неспешно, как будто были тут всегда.
— Мужик, здорово, — сказал первый. Голос хриплый, сигаретный. — Чего здесь делаешь?
— Грибы ищу. Камень этот знаю по слухам. Сказали, тут интересные растут.
— Сказали… — хмыкнул второй. — А тебе не сказали, что тут часть? Радиосвязь. Засекреченная. Здесь никто не ходил лет двадцать. И правильно делал.
— Грибы у тебя какие в ведре?
Он показал.
— Не трогай. Тут не то место что бы хозяйничать. Мы здесь в восемьдесят шестом кабель прокладывали. Земля дрожала. Что под камнем — никто не знал.
Александр кивнул. Ватники переглянулись.
— Ты из каких?
— Я? Да просто грибник. Александр Евгеньевич. С Сосновки.
— А… Ну тогда ладно. Но не копай. И не уноси.
— Не собирался, — честно сказал он.
Они развернулись и ушли. Не попрощались. Как будто и не приходили.
Он ещё постоял, потом достал нож, но не стал резать. Вместо этого сфотографировал грибы на старый телефон с кнопками — вдруг потом глянет.
Обратно шёл молча. Камень остался за спиной. В голове крутилось: всё вроде просто — бери да иди. А потом — бах, и … Как говорил один мужик в девяностые: «Нам грибы не на еду даны, а чтоб думать начали мы по другому». Тогда посмеялись. А сейчас… кто знает?
Он вышел к Ниве, поставил рюкзак, сел на капот, открыл термос. Горячий чай обжёг язык. Где-то в лесу снова скрипнула ветка. Но уже не страшно было. Просто — лес проснулся.
Александр встал и побрел в другую сторону. Ну хоть зонтиков наберу – подумал он.
**************
Он уже прошёл метров триста, когда ощупал бок рюкзака и замер. Ножа не было. Ни на поясе, ни в боковом креплении. Прокрутил в голове последнюю стоянку, картинку — камень, грибы, эти двое… точно. Оставил у камня, когда присаживался. Подложил рядом на мох, а потом, пока говорил, отвлёкся.
— Вот чёрт, — выдохнул он и, не раздумывая, затянул ремни на рюкзаке, схватил его и пошёл назад.
Нож был старый, с воронёным лезвием и костяной ручкой, уже тёмной от времени и пота. Такой не купишь — его в своё время подарил прапорщик с Дальнего Востока, в девяносто восьмом. Да и без ножа в лесу — как без зубов.
Шёл быстро. Ветер поднялся, шуршал в верхушках деревьев, а под ногами трещали сухие иглы. Пахло сырым корнем, гниловатым, как будто кто-то только что выворотил старое бревно. Он снова думал об этих двоих.
— Напугали, тоже мне, — пробормотал он. — Камень да грибы. Думают, раз и напугали ,так всё и знают лучше всех? Я грибник, а не дурак. Возьму пару штук, дома разберу. Срежу аккуратно, промою. На крайний случай — в уксус, отварить, посушить. Любой яд можно разбавить, если знаешь, как.
И тут же вспомнилось, как в девяносто пятом один из его знакомых ел неизвестные белые грибы — думал, шампиньоны. Трое суток потом лежал, трясло. Спасли. Но тот случай в голову не лез.
— Место дикое, — буркнул он. — Это да. Но кто ж кроме нас сюда пойдёт? Шаман старый, болтает что угодно. Если б грибы опасны были — они бы и не росли тут так одиноко. Всё в природе сбалансировано.
И пока думал, сам не заметил, как шаги его стали медленнее. Перед ним выросла арка.
Он даже не понял сначала — будто деревья просто нависли, сомкнулись ветками, а потом понял: они сплелись намеренно. Ветки загибались к центру, изогнутые, как пальцы. Всё напоминало свод, как в заброшенном храме. Земля под ногами стала мягче, покрытая густым ковром опавших листьев. Шорох изменился — будто кто-то подкрадывается сбоку. Он остановился, пригляделся. Листья были почти целые, не сгнившие, хоть и осенние. Пахли сухо, чуть пряно. И под ногами не было ни грибов, ни корней. Только ровный, чистый проход.
Он сделал шаг — хрустнул сук. Ещё шаг. И тут понял — сзади ветер затих, будто его оставили за спиной. А впереди было... странно. Лёгкий туман колыхался в глубине арки, и в самом конце просматривалось строение.
Сначала он подумал, что это старый чернеющий дуб или разрушенная будка военная, но когда подошёл ближе — понял: это каменная арка. Поросшая мхом, с разбитой лестницей из грубого серого камня. Всё было как-то не так. Ступени были ровные, со следами времени. Сбоку — обломанная колонна, будто от беседки. Всё покрыто зеленью, мягкой и холодной.
Он подошёл. Поднялся по ступеням, положил руку на камень — шероховатый, пористый, но тёплый. Сделал шаг вперёд проходя через нее.
В лицо ударил ветер. Колючий, ледяной, со вкусом таёжных морозов и инея. Будто кто-то выдохнул на него из глубины зимы.
Он отшатнулся. Но было поздно. Мир уже изменился.
Деревья вокруг не были зелёными. Они стояли чёрные, голые, покрытые инеем, как будто застыли в крике. В небе — ни звезды, ни луны. Только пурга, и снег, который медленно падал, он словно висел в воздухе, потихоньку кружился огромными хлопьями. Мороз обжигал щеки, лез под воротник. Он отступил на шаг назад — арка всё ещё была, но свет за ней стал тусклым, как будто в другом мире.
— Что же это, — выдохнул он вслух.
*************
Куртка на нём была тонкая, брезентовая, ещё с армейских времён — не утеплёнка, а ветровка по сути. Под ней — фланелевая рубаха, которую он носил всегда: привычка. Термос лежал в рюкзаке, — растерянность сковала движения. Ботинки — кирзачи, давно разношенные, подошва сношена до мягкости. Сверху — сухие, внутри — уже прохладные. На ногах — простые х/б носки. Одежда не для мороза. Не для такого холода.
Он стоял перед аркой, весь в инею, губы посинели, дыхание сбивалось на короткие клубы пара. Ступил назад — и снова оказался в той же самой зимней тьме. Подошёл к арке с другой стороны, приложил ладонь к камню — тот был ледяной. Пульса не чувствовалось, как будто мёртвый.
— Эй!.. — крикнул он. — Кто-нибудь!..
Эхо не было. Только вьюга. Только снег, который летел прямо в лицо, будто нарочно, будто клевал.
Он метнулся обратно к арке, шагнул внутрь, прошёл вперёд, раз, другой… Всё — так же. Ночь. Зима. Пурга.
Он стоял, тяжело дыша, сердце билось в висках, пальцы уже начали колоть — сперва лёгкое пощипывание, потом боль. Рюкзак потяжелел — как будто не вещи, а камни внутри.
— Чёрт вас побери… — выдохнул он. — Что же это?.. Навождение? Сон?..
Он схватился за голову. В ушах шумело. Всё казалось нереальным, но снег щипал лицо по-настоящему. Мороз входил в суставы, как иглы.
Он стоял, пока отчаяние не накрыло.
А потом просто развернулся и пошёл вперёд, вглубь, туда, куда вела тропа — вернее, то, что от неё осталось. Она была слабая, еле различимая, между елями, припорошенная снегом. Может, её и не было вовсе — а может, кто-то уже шёл здесь. Он шёл тяжело, молча, словно отброшенный от мира. В голове крутились мысли: неужели всё — конец? Или это проверка? Смерть? Или неведомое испытание, в которое он сам сунулся?
Он шёл и шёл, пока за спиной не исчез даже силуэт арки.
**************
Он шёл и шёл, пока за спиной не исчез даже силуэт арки. Снег хлестал по лицу, словно мелкие иглы, ветер сбивал дыхание, а свет, казалось, исчез вовсе — только размытый, почти болезненный блеск ледяной пустоты среди тёмных, скрипящих деревьев. Мороз вгрызался в руки, и он только сейчас понял, насколько не готов — тонкая куртка продувалась насквозь, а пальцы он уже не чувствовал. Кирзачи вначале держались, но снег пробрался внутрь, хлюпал, и каждый шаг становился медленным, будто тянул ноги в болото. Он попытался снова найти арку, обернулся, пошёл обратно, шаг за шагом, но та точка, откуда он пришёл, будто растворилась в белой тьме. Всё выглядело одинаково — деревья, снег, мороз, ветер. Он дошёл до места, где, как ему казалось, была арка, но там не оказалось ничего, кроме сугроба и искривлённой сосны, покрытой инеем. Попробовал снова — вперёд, в сторону, наискосок — без толку. Пространство словно замкнулось, как капкан.
Он встал, тяжело дыша, а потом, впервые за долгое время, вслух проговорил: — Что же это такое?.. Навождение?.. Сон?.. Или я с ума сошёл?.. Слова прозвучали глухо, будто снег поглотил звук. Ни отклика, ни шороха. Он остался один в этой снежной тьме. Сердце сжалось. Холод, усталость, голод, страх — всё навалилось разом, как будто тайга решила проверить его на прочность. И в этом безмолвии, среди снежных деревьев, он вдруг ощутил отчаяние — настоящее, тёмное, липкое. Не страх даже, а сознание того, что выхода может и не быть. Что здесь не просто ночь, не просто зима. Что это — какое-то другое место, чужое. Он не кричал больше. Только плотнее затянул лямки рюкзака, пригнулся к ветру и пошёл. Куда — не знал. Просто шёл. Словно надеялся, что шаг сам по себе выведет. Каждый вдох резал грудь, ноги тяжело поднимались, снег был глубоким, но он шёл. Потому что иначе — лечь, замерзнуть, исчезнуть. А пока идёшь — жив.
***********
Он брёл уже без цели, ноги тянулись одна за другой только по привычке, и где-то в глубине мелькала мысль: идти — единственное, что осталось. Он уже перестал различать, сколько прошло — час, два, может, больше. Ветер немного стих. Деревья стали реже, а впереди, между двух валунов, вдруг показалась расщелина — тёмная, будто приоткрытый рот. Он пригляделся и остановился. Изнутри, из глубины пещеры, медленно, тонкой струйкой, тянулся дым.
Он не раздумывал. Ни вариантов, ни времени. Замёрзшие пальцы почти не чувствовали лямок рюкзака, и даже мысль об осторожности казалась уже излишней. Или он найдёт там тепло, или просто сядет у входа и заснёт навсегда. Он шагнул внутрь. Каменные стены поглотили звук шагов, ветер остался снаружи, и вскоре стало легче дышать. Через несколько метров снег под ногами сменился сухой пылью и каменной крошкой, влага ушла, воздух стал теплее. И, наконец, он увидел — где-то впереди, за поворотом, прыгал неровный жёлтый свет.
Он вышел в широкий зал с высоким потолком. Стены были покрыты налётом, кое-где темнели потёки, капала вода. А в центре — костёр, настоящий, ровный, жаркий. Вокруг него — палатки, серые, армейские, с натянутыми шнурами и уложенными рюкзаками. На ветке над огнём сушились носки. Запах дыма вперемешку с дегтем и металлом. Всё было по-настоящему. Люди сидели на корточках, грелись, кто-то точил нож, кто-то пил из кружки.
Он остановился у входа в зал, прижавшись к каменной стене, и только тогда один из них заметил его.
— Эй… ты откуда?
Голос был удивлённый, но не испуганный. Просто вопрос, как у человека, который не ожидал, но готов.
Мужчина в кирзачах поднялся, подошёл. У него была аккуратная бородка, очки с круглыми линзами в проволочной оправе. Куртка с нашивкой — институт геологии, штаны суконные, ремень старого образца. Выглядел как старший умный, спокойный. Учёный.
— Заходи, ты что одет в чём попало? — сказал он уже мягче. — Замёрз весь.
Александр шагнул внутрь, сел ближе к огню. Конечности начали ныть — возвращалась чувствительность.
— Вы кто?
— Мы? Спелеологи. Экспедиция от института. Карстовые образования изучаем. Мы с Ямала, но сюда уже с южной стороны зашли. Тропу выбрали… вроде верную. Потом туман, буря, и как попали сюда — толком никто не понял. Неделю уже крутимся. А ты? Из какой части?
Александр посмотрел на него, потом на остальных. Мужик с подтянутыми плечами в свитере с заплатами, молодой паренёк лет двадцати, с растрёпанной чёлкой и порванной варежкой, что-то ковырял в термосе. Девушка — рыжеватые волосы, завязаны в узел, глаза усталые, но внимательные. В руках — блокнот, карандаш обгрызанный.
— Я… не из части. Я грибник. Александр Евгеньевич. С Сосновки. Я… я попал сюда, сам не пойму как. Была осень. Тайга. Камень. Арка. Я зашёл — и вышел вот сюда. Это не может быть. Вам, может, и странно звучит, но я… я не отсюда. У меня машина — Нива, термос, сало в пакете… — он вдруг осёкся, выдохнул. — Вы ведь всё равно мне не поверите.
Никто не заговорил сразу. Треснуло полено в огне. Молодой поднёс руки к пламени, посмотрел на Александра сбоку, будто ещё не решил — шутка это или нет. Мужчина в очках снял их, протёр платком, надел снова.
— Тут, — медленно сказала девушка, — вообще-то, и у нас странно вышло. Мы через арку шли. Каменная. Сбоку мхи, поросль. Проходили — думали, просто вход в пещеру. Потом небо как погасло. Потом снег. Мы тоже здесь впервые. Уже неделю бродим. Того выхода, через который зашли, не найти. Как будто всё — скручено. Карта не совпадает. Шаги считать — считай не работают. И всё равно всё время будто идём по кругу. Только костёр пока держит тепло выживаем..
Александр замолчал. Он сидел, смотрел на огонь, слышал, как капает вода с потолка. Никто не спрашивал, никто не спорил. Просто сидели — как люди, оказавшиеся вместе в чём-то большем, беда. Тишина была плотной, как свитер. И только пламя продолжало шевелиться, отбрасывая тени на стены.
*********
Огонь трещал мягко, будто поддакивал тишине. Вокруг него сидели люди, каждый в своих мыслях. Кто-то поглядывал на нового, но не задавал вопросов. Александр Евгеньевич вжался к костру, наконец ощутил, как оттаивают пальцы. Сидел молча, изучая лица, одежду, повадки. Слишком уж всё здесь напоминало что-то старое. Не просто старое — чужое. Кружки — эмалированные, белые с синим ободком. Рюкзаки — те самые, с каркасом из алюминиевых дуг. Вещмешки. Котелки. Лампа — керосиновая. Ни пластика, ни современных термоматериалов.
Он пригляделся к приборам, что лежали у дальней палатки: ящик с латунными защёлками, аккуратные бумажные ярлыки, надписи тушью. Транспортир. Нивелир с винтовой регулировкой. Всё — как из музея. В груди у него похолодело, но уже не от мороза.
— Послушайте, — сказал он, стараясь говорить ровно. — А вы откуда вообще? В смысле — кто вы, если по ведомству?
Очкастый мужчина посмотрел на него, чуть приподнял брови. За него ответила девушка с блокнотом:
— Мы от Спелеологического отделения при Академии наук. Летняя экспедиция. Район — Красноярский край, восточная группа карстов. По линии научно-исследовательского института географии, Новосибирский филиал.
— Это где сейчас? — переспросил Александр.
— Сейчас? — мужчина усмехнулся. — Ну… лето было. Шестьдесят восьмой. Что, календарь изучаете?
Наступила тишина. Один уголёк сполз по полену и шипя упал в золу. Александр сидел, смотрел на них, как на тени, и не мог вдохнуть. Наконец выдавил:
— Простите… как… какой сейчас год?
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Молодой парень с растрёпанной чёлкой хмыкнул, но замолк, встретившись взглядом с девушкой. Она посмотрела на Александра пристально, будто сверяя что-то.
— У нас как у всех — шестьдесят восьмой, июль. Точно. У нас же летняя программа. Идёт активная фаза спелеологических исследований. Это что новость какая необычная — ты не слышал раньше?
Александр долго молчал. Потом поднялся на колени, вытащил из бокового кармана рюкзака термос, проверил — чай остался, но это неважно. Вынул бумажник. Там — банковская карта, смятые пятитысячные купюры, водительское. Он медленно, не глядя, разложил это всё у костра. Люди молчали.
Очкастый наклонился, взял карточку. Долго смотрел. Провёл пальцем по ламинированной полосе.
— Интересно… а что за эмблема?
— Это «Мир». Карта платёжной системы. Государственной.
— Государственной? — мужчина поднял голову. — Государственной какой страны?
— России, — тихо ответил Александр. — Только… не в шестьдесят восьмом. А в двадцать пятом. Год. Две тысячи двадцать пятого. От рождения Христа.
Никто не пошевелился. Пламя будто сжалось. В пещере стало слышно, как капает вода — одна за другой. Мужчины переглянулись, никто не засмеялся. Не тот случай.
— Подожди, — сказал молодой. — Это что… ты хочешь сказать, что ты… из будущего?
— Не хочу. Но… это правда. Я не знаю, как сюда попал. Через арку. Я был в своей одежде, при своей машине. Я даже уже почти уехал отсюда, но нож уронил возле камня с грибного, и пошёл обратно за ним. И... и оказался здесь.
Очкастый положил карту на камень рядом, потер переносицу.
— Я… даже не знаю, что сказать. Это же невозможно.
— А то, что мы неделю бродим здесь, а выход всё время уходит? Это возможно? — вставила девушка. — Что солнце не встаёт, и часы не идут?
— У меня в часах батарейка на десять лет. — Александр достал часы из кармана. Циферблат потускнел. Стрелки замерли. — Всё встало, как вошёл сюда.
Они снова замолчали. В каждом лице читалось — по-разному, но общее было одно: то, что происходило, выходило за пределы знания. Молодой парень отвёл взгляд. Девушка смотрела в огонь. Очкастый аккуратно натянул капюшон и что-то записал в маленький блокнот карандашом. Видимо, рефлекс. Никто не смеялся. Никто не спорил. Только огонь продолжал гореть, ровно, как будто ждал, когда кто-то наконец скажет: «Теперь всё стало ясно». Но никто этого не сказал.
***********
Огонь трещал всё тише, угли налились багровым светом. Пахло дымом, пылью и чем-то чуть горьким — может, старым дегтем на рюкзаках, а может, горевшей хвоей. Стало понятно, что никто никуда не пойдёт сегодня. Говорили — тихо, не перебивая друг друга, будто осторожно распутывали узел.
— Меня Николай зовут, — сказал очкастый, подтягивая куртку на плечах. Я — старший группы. По бумагам — старший научный сотрудник. Работаем с карстовыми образованиями, картируем. Еще трое: я, Лидия, это вот Гена и Славик.
Девушка чуть кивнула. Молодой тоже, не глядя, буркнул: — Слава.
— А я — Геннадий. По профессии — техник, ну и отвечаю за быт, оборудование. В основном, чтобы всё работало и не развалилось. — Он потёр руки. — А ты, выходит, Александр?
— Александр Евгеньевич, да. — Он смотрел на них, как на людей с чужой фотографии. — Сорок мне. Работаю, как сказать… сам на себя. Ну, это не как спекулянт. У нас сейчас вообще почти все кто во что горазд. Государство-то есть, но как бы... номинально. Сам себе хозяин — если хочешь жить. Вот грибы собираю, в лес хожу. Это и деньги, и воздух, и мозги прочищает. А тут вот — как шагнул, так будто в сон.
Николай поправил очки, подпер подбородок рукой, глядел в огонь.
— Сорок… То есть ты родился… в восемьдесят пятом, да, а как там?
— Ага. Я пацаном ещё видел Союз. Но уже в упадке. Дед тогда всё ворчал: «Это уже не наша страна…» А потом — бах, и нету. Детство закончилось вместе со страной. Всё как-то вдруг развалилось — школы, пионеры, очереди, книжки — и пошёл поток. Товары, реклама, жвачка, подработки, кооперативы, отцы — кто спился, кто ушёл. Словом, разъехались все.
Славик, молодой, присвистнул.
— То есть… Союза больше нет?
— Уже тридцать лет как. Есть Россия. Но не такая, как раньше. Всё иначе.
Лидия сжала блокнот, долго молчала, потом глухо сказала:
— Это как умереть во сне и не понять, что всё. И даже не попрощаться.
— А кто сейчас у вас... ну, у власти?
— Был Путин, двадцать лет почти. Потом стали меняться. Теперь вроде выборы есть, но не так, чтоб верили. Телевизор — своя правда. Интернет — своя. Никто никому не верит. Каждый за себя.
Геннадий откинулся к стене, потер лицо ладонью.
— Тебя слушать — мороз по коже. Мы вот тут сидим, верим, что страна движется, растёт, человек в космосе, пятилетка, стройки века… А ты говоришь — всё… конец?
— Не конец. — Александр глянул в огонь. — Просто другое. Всё на себя перешло. Индивидуализм, как это модно звать. А душа при этом у многих как будто села. Как заряд на аккумуляторе.
Славик поднял голову.
— А чего у вас хорошего тогда?
— Техника. Мы много сделали. Спутники, телефоны, связь. В кармане — целый мир. Можно узнать всё за секунду. Медицину двинули. Раньше умирали от простуды, сейчас — оперируют на сердце через прокол. Машины, дороги, связь. Можно жить. Только жить-то не очень выходит. Психика сыпется, семьи рушатся, молодежь в интернете. Всё, что вы строите сейчас, у нас стало... как пыль. Есть, но без основы.
Николай закрыл глаза. Сидел, будто переваривал услышанное. Потом сказал глухо:
— Мы тут думаем, как горную породу стабилизировать, а ты говоришь, что вся цивилизация не выдержала испытания.
— Может, и выдержала. Только не та, о которой мечтали вы.
Лидия сказала негромко, больше себе:
— У нас вера ещё есть. В то, что человек — существо разумное, что добро возможно, что труд — основа. А у вас?
Александр помолчал. Потом с усилием выдавил:
— Мы тоже верим. Только тихо. Не вслух. Больше — про себя. И держим эту веру на потом, чтобы не потерять. Деньги, капитализм…В общем даже и не знаю как вам объяснить…
Снова наступила тишина. Только в углу кто-то тихо вздохнул. В пещере было тепло, но внутри у каждого было тревожно и странно. Словно все вдруг осознали: неважно, как они сюда попали. Важно — как отсюда выйти. И что с собой вынесут.
**********
Огонь догорал, пламя стало мягким. Остальные постепенно улеглись — кто в палатку, кто прямо на подстилке у стены, кутаясь в бушлаты. Николай долго что-то писал в блокноте, потом, подложив его под голову, затих. Геннадий, хрипло вздохнув, уснул на боку, прижавшись к мешку с инструментами. Славик крутился, ворчал про то, что холодно, потом вдруг стих. Осталась только она — Лидия. Сидела с коленями под подбородком, глаза на огне. Время от времени бросала взгляд на Александра, и тот чувствовал это, даже не оборачиваясь.
— Можно? — наконец спросила она.
— Конечно.
— Ты ведь не против… если я поспрашиваю?
— Спрашивай. На что знаю — скажу, на что нет — так и отвечу.
— У вас… женщины. Что, получается, еще равны с мужчинами?
Он подумал.
— По закону — да. На деле — по-разному. Работают наравне. И учатся, и ездят, и летают. Есть политики, есть военные, есть врачи, инженеры. Но отношение... как бы сказать... иногда сверху вниз. Особенно в глубинке.
— А зарплата?
— Могут платить меньше. Могут не взять на работу только потому, что женщина. Официально нельзя — а по-тихому делают. А иногда наоборот — дают квоты, чтоб брали. Баланс странный.
— А мода? — спросила она чуть тише, улыбнувшись. — У нас вот сейчас мода на косынки, узкие юбки, воротнички. А у вас?
— У нас... всё есть. Кто в джинсах, кто с голым пупком, кто в платке, кто в чём попало. Есть и стиль, есть и безвкусица. Много одежды из Китая, из Турции, из интернета. Ходят, как хотят. Волосы красят в синий. Иногда — ни платья, ни шарфа, а просто голые колени, и это нормально. Иногда... чересчур.
— Страшновато звучит, если честно.
— Не страшно. Просто привыкать надо. Всё слишком быстро стало меняться. Мода идёт не от жизни, а от картинки. Из телефона. Вот увидели — и пошли покупать. А что за этим стоит — никто не думает.
Она покачала головой, потянула на себя куртку.
— А любовь осталась?
— Есть. Но держится хуже. Разводов много. Люди стали бояться друг друга. Как будто у всех что-то внутри обожгло. Словами трудно объяснить.
— Ты говоришь всё так просто. Будто не страшно.
— А я и не храбрец. Просто — знаешь, когда много лет в лес ходишь, привыкаешь принимать жизнь, как есть. Понимаешь, что нельзя всё держать в кулаке. Надо плыть, пока можешь. Держаться, как корень за землю. Остальное — будь что будет.
Она не отвечала. Просто смотрела в огонь. Потом вдруг сказала:
— Мне... странно. Сидим вот, говорим. А ведь ты из будущего, а я — с другой стороны жизни. И всё равно — как будто не чужие.
Он кивнул, не глядя на неё.
— Время, оно, может, и разное. А человек — один. Такой же. Холодно ему, страшно, верит он, любит. Это не меняется.
Тишина повисла мягкая, как утренний туман над рекой. Огонь трещал спокойно, пещера дышала теплом. Потом Лидия встала, стряхнула с себя какие то крошки, подошла ближе.
— Лидия Кострова, — сказала она и протянула руку.
Он пожал её ладонь. Она была крепкая, не девичья, с жёсткой кожей и отголоском труда.
— Александр Евгеньевич.
— Мне теперь будет спокойнее спать, знать, кто ты по-настоящему.
— Спасибо, Лида. И тебе — доброй ночи.
— Спокойной, Саша, — сказала она почти шёпотом, уходя в свою палатку. И он, наконец, тоже лёг. Но долго ещё слушал, как гаснет огонь и дышит пещера.
*************
Они дали ему ватник — тяжёлый, со старыми латками на локтях и запахом костра, — и шерстяные штаны. Кирзачи свои он не сменил, просто затянул потуже портянками сверху. Утром, когда они завтракали кашей из котелка, Николай сказал, что сегодня снова двое пойдут в поиск. Так они и жили тут: каждые сутки, как часы, по двое выходили из пещеры, держась за спасительную верёвку, как за единственную нить к разумному миру. Смотрели, высматривали, шагали в снегу и вглядывались сквозь пургу — искали ту самую арку, ту самую трещину в реальности, где вдруг мелькнёт шанс вернуться.
Очередь была Лидина и Генина. Но Гена, только поднявшись, закашлялся, тяжело, хрипло, с мокрым свистом, и Николай сразу велел ему остаться. Тогда Александр сам вызвался.
— Пойду с Лидой. Мне уже не впервой по сугробам лазить. Да и, если честно, сидеть сложа руки не по мне.
Лидия только кивнула, оделась быстро. Она вообще говорила мало, но двигалась точно. Обмотали по поясу верёвку, пристегнули карабины, сверились по компасу, взяли запас еды и термос, вышли в белый холод.
Тайга снова встретила молчаливо. Всё то же — сугробы по колено, деревья будто мёртвые, закованные в иней, чёрно-белый мир, лишённый времени. Шли, пригибаясь от ветра, переглядываясь, указывая друг другу на знакомые ориентиры. Двадцать минут — ни звука, кроме собственного дыхания и шороха снега под ногами. Он думал, что привыкает, даже начал верить, что, может, этот лес уже стал частью их новой реальности. Но потом, когда в очередной раз потянул верёвку — она вдруг ушла из рук, натянулась, а потом резко ослабла, как оборванная жизнь.
— Лида! — выкрикнул он, но в ответ — ничего. Туман поглотил голос.
Он рванулся назад, влево, вправо, ногами утопая в снегу, глаза слезились от ветра, руки цеплялись за стволы. Шёл кругами, падал, поднимался, кричал. Всё было тщетно. Она исчезла. Верёвка вилась по земле, обрубленная. Как? — он не понял.
Потом, когда уже выдохся, встал, тяжело дыша, заметил впереди между двух старых кедров знакомую тень. Арка. Та самая. Из гладкого камня, обросшая мхом, хоть и покрытым инеем. Стояла, как будто ждала.
— Ну и что теперь… — выдохнул он вслух.
Думал — остаться, искать её. Но если она там, а он не пройдёт — что тогда? А если он не пройдёт — и арка исчезнет? Шанса может не быть. Второго — может не случиться. Решил — быстро, зло, на пределе. Подошёл, шагнул.
И сразу — ослепительный свет.
Он зажмурился, заслонился рукой. Мороза не стало. Ветер исчез. Воздух — как вода в роднике, мягкий, весенний. Открыл глаза.
Лес. Его лес. Сосны высокие, под ногами хвоя, слегка влажная. Ни снега, ни тумана, ни шума. Только ветер шелестит сухой травой и дятел постукивает где-то вдалеке. Он стоял, оглядываясь, как будто впервые в жизни увидел тайгу. Деревья были родные. Земля настоящая. Тот мох, что знаешь по запаху. И лужа — у поворота, где он оставил Ниву.
Он обернулся. Арка осталась. Та же. Только уже не каменная, а будто тень от веток. Он подошёл, шагнул в неё снова. Ничего. Только деревья. Попробовал с другого угла — снова ничего. Пробовал дышать по-другому, закрывать глаза — будто в сказке. Но всё было просто — лес и ничего больше.
Минут через пятнадцать он добрался до машины. Потрескавшаяся краска на капоте, пыль на заднем стекле, старая вмятина под фарой. Всё было. Всё ждало. Он обошёл, сел у колеса, облокотившись спиной, достал термос, открутил пробку. Тёплый чай пах бергамотом и дымом. Он пил молча, вглядываясь в чащу. Лида… осталась там. А может, там вообще ничего уже не осталось. Может, всё это только с ним и было. Или наоборот — не только с ним.
Он сидел долго, пока чай не остыл, пока не пришло понимание: всё изменилось. Даже если с виду — всё на месте.
************
ЭПИЛОГ
Он вернулся домой другим человеком. Первые дни ничего не делал — просто сидел, смотрел в окно, пил чай и слушал, как тикают часы. Потом, проснувшись под утро в холодном поту, как будто ещё был в пещере, открыл ноутбук. Искал. Ночами. Бесконечные архивы, вырезки, хранилища старых газет, оцифрованные подшивки, узловатые форумы сталкеров и краеведов. Он вбивал: «спелеологи 1968», «экспедиция новосибирский филиал», «карст Красноярский край», «учёные пропали».
Сначала — пусто. Потом — обрывки. Письма, фото, ведомости. Фамилия «Кострова Л. Н.» мелькнула в упоминании доклада за шестьдесят седьмой. Потом исчезла. На другом сайте, в заметке о неудавшихся экспедициях советского времени, сказано: «В июле 1968 года группа спелеологов Академии Наук, из пяти человек, пропала без вести в восточной части Красноярского края, в районе карстовых провалов, координаты 56.21/92.87. Поисковые мероприятия результатов не дали. Район признан труднодоступным и опасным для работ».
Он читал это и чувствовал, как внутри всё уходит в пустоту. Значит — это было. Значит, не выдумал. Не придумал. Не приснилось. Они были. А потом их больше не стало.
Он поднял старые карты, сравнил линии тайги, спутниковые снимки. Организовал поисковую вылазку. Сам. Деньги — все, что были. Старые знакомые из турклуба, трое ребят, два прибора, квадрокоптер, палатки. Он повёл их туда, где был грибной камень. Шли долго. На третий день, в километрах трёх от старой отметки, они нашли вход.
Пещера выглядела иначе. Не как в метель — без инея, без свода из мха. Камень был сухой, потрескавшийся. Вход узкий, но над ним нависла странная арка из естественных образований — напоминала ту самую. Он шагнул первым.
Внутри было тихо. Только капала вода. Запах пыли и веков. Глубже — зал. Широкий, сводчатый. И костёр. Вернее — то, что от него осталось: круг камней, зола, почерневшие головешки, уже слежавшиеся в камень. По углам — останки палаток, ткань истлела, остались клочья. А дальше — тела. Не скелеты. Мумифицированные. Сохранившиеся, будто здесь прошло ни сорок лет, ни сотни. А тысячи.
Один лежал у стены, блокнот всё ещё в руке. Кожа как пергамент. Очки — круглые, проволочные, лопнувшие стекло. Второй — моложе, прислонившись к рюкзаку, как будто уснул. Третий — у котелка. Девушка — у костра. В позе сидящей, с поджатыми коленями. Пальцы всё ещё сжимали обгоревшую ложку. Лицо сохранилось почти полностью. Он узнал её сразу. Лидия.
Они были вместе. Все. Не выбрались. Словно остались ждать. Времени не существовало в этом месте. Всё застыло.
Он не дышал. Присел рядом, опустил голову. Чувствовал только, как сердце стучит в висках. Друзья сзади молчали. Кто-то сдерживал рвоту, кто-то крестился, кто-то снимал на камеру дрожащими руками.
Он не стал трогать. Ни тела, ни костёр, ни блокнот. Только сел рядом, как когда-то у пламени, и сказал еле слышно:
— Простите, что не смог остаться. Простите, что выбрался.
Снаружи был день. Светило солнце. Лес шумел. Но в глубине, среди камня и теней, было место, где время остановилось. И он знал: эта трещина в мире не исчезла. Она просто закрылась. Пока.
____________________________________________
ДРУЗЬЯ , ОЧЕНЬ НУЖН ВАШИ ЛАЙКИ!
____________________________________________
Вот май телеграмм. Заглядывайте. t.me/owlleads