В начале XIX в. село Иваново был крупнейшим центром текстильной промышленности Российской империи. Серьезный толчок ивановской промышленности дали события Отечественной войны 1812 г., в результате которых непоправимый урон понесла московская легкая промышленность, до этого занимавшая лидерские позиции.
В селе проживало более 10 тыс. чел., имелось более 200 фабрик. Оно было не только промышленным, но и крупнейшим торговым центром – кроме годовой ярмарки, в нем еженедельно проходили по два торговых дня, на которые «стекалось множество народа из окрестных мест» (особенно на второй – воскресный). Столь высокая концентрация населения (в том числе пришлого), растущее прямо на глазах социальное расслоение и отсутствие городской культуры к этому времени превратили значительную часть населения села в люмпен-пролетариат. Эти люди были озабочены поисками сезонной работы, а заработанные тяжелым трудом деньги немедленно поступали в оборот ближайшего питейного заведения. Подобная ситуация не могла не привести к появлению и еще одной категории населения, которую социологи обычно именуют «профессиональными преступниками». Разумеется, речь не идет о жестко организованном и строго иерархичном сообществе, вроде неаполитанской каморры, но наличие в Иванове определенной группы лиц, занимавшихся исключительно криминальной деятельностью, отрицать практически невозможно. Почти треть всех уголовных преступлений в Шуйском уезде в первой четверти XIXв. приходилась «на долю» будущего областного центра.
Причем от их деятельности страдали не только «рядовые» купцы и небогатые крестьяне. Преступники решались и на весьма крупные операции, вроде ограбления штаб-лекаря Г.А. Клингена, квартировавшего в доме Я.А. Кривогузова. В ночь на 1 марта 1820 г. из его квартиры «воровскими людьми по отломании окна» были украдены деньги, платье, оловянная и медная посуда и разная мелочь – на сумму 2843 руб., да еще на 587 руб. 10 коп. – у его гостьи, жены дворянского заседателя Ковровского уездного суда М.И. Духовской. Кого только не подозревал ограбленный лекарь!.. Он показывал и на свою крепостную девку Анну Гаврилову, якобы «имеющую некоторые связи с артиллерийскими солдатами», квартирующими рядом, и саму хозяйку дома – Е.Ф. Кривогузову и ее брата – И.Ф. Зубкова и даже дворового человека из сц. Хламостина, дважды за последнюю неделю являвшегося к лекарю за сиропом для детей. Однако ни допросы всех подозреваемых, ни обыски у них ничего не дали. Думается, виновных необходимо было искать вовсе не в «ближнем круге» лекаря, а среди профессиональных «воров», которые могли решиться на столь опасное, но прибыльное предприятие.
Помогать таким лицам могли и низшие служители общественной полиции – сотские, пятидесятские и десятские. Они выбирались из местных жителей и несли службу в течение года. Естественно, они не теряли связей со старыми знакомыми и нередко злоупотребляли своим служебным положением. 1 июня 1820 г. крестьянин Д.Р. Бурылин сообщил, что ночью у него исчезло 40 штук ситцевой набойки. Немедленно был учинен обыск – у «обращающихся в пьянстве» крестьян, затем – по ближайшим овинам и оврагам, и даже в лесу. Похищенного нигде не оказалось, но появился подозреваемый – отказавшийся участвовать в обыске полусосткий Кирилл Журавлев. В конечном счете, на чердаке бани в его доме и была обнаружена часть (8 штук) украденной набойки. Характерно, что доказать его причастность к делу так и не удалось – 30 сентября он был освобожден ввиду «одобрения» повальным обыском, хотя и оставлен в «сильном подозрении».
Меньше повезло крестьянину Т.Г. Увалову, который похитил у служащего Большого кабака И.А. Белокурова во время отлучки последнего капот, проданный ему за 50 руб. матерью Увалова, а также целый ряд других вещей: кушак и панталоны, 2 косынки, 2 рубашки и 200 руб. ассигнациями (вероятно – в качестве моральной компенсации). «Сыщикам» из вотчинной полиции едва ли удалось бы доказать причастность Уваловых к краже, если бы мать сама не призналась в этом. Впрочем, подтвердить ее признания было нечем – имущество при обыске в доме Уваловых обнаружить не удалось. Однако сын решил не отставать от матери – он лично явился к Белокурову и сообщил, что знает местонахождение похищенного. За содействие он просил жалкие 3 руб. Потерпевший естественно, сразу сообщил о предложении «доброхота» в полицию. На допросах Уваловы пытались отрицать даже факт продажи капота, но были изобличены благодаря показаниям целого ряда свидетелей. Не последнюю роль в решении суда сыграл и тот факт, что Увалов уже находился «в сильном подозрении» по другому делу. По решению суда от 31 августа 1820 г. он получил 20 ударов плетью, но в ссылку отправлен не был.
Еще меньше повезло целой группе работников фабриканта И.И. Мелузова, похитивших из «работной избы» 4 новины ткани. На сей раз полиция сработала профессионально – сразу после заявления потерпевшей (жены фабриканта Анны Алексеевны), 20 ноября 1819 г. ее наряд явился в дом главного подозреваемого – С.Е. Микерова, у которого при обыске «в сенце за кадкой» была обнаружена одна из похищенных новин. Испуганный крестьянин признался в преступлении, указав на своих товарищей – И.И. и Д.И. Бакиных, а также Ф.В. Бобылина. В доме Бакиных похищенного обнаружено не было, но те «сробели» и указали его: одна новина была спрятана под бочкой у колодца, а еще три – под бревнами у дома Бобылина. Воры явно были не готовы к такому обороту событий – они кланялись в ноги Мелузовой и винились в краже, уговаривая простить их и не доводить дело до суда. Еще более они усугубили свое положение дальнейшим поведением, отказываясь признаться в краже перед судом. Результатом был приговор о наказании всех четверых виновников плетьми, после чего их требовалось отдать в военную службу, а «буде окажутся неспособными» – сослать в Сибирь.
Далеко не всегда преступники действовали скрытно, нередко решаясь на откровенный разбой. Солдатки Д.С. Бакина и А.Я. Щербакова жаловались, что 3 декабря 1818 г. в дом к ним явились крестьяне И.Я. Туманов, Д.И. Зимин и Д.А. Сорокин. Зимин напал на Щербакову, зажал ей рот и избил, в то время как остальные занимались своим делом – вскрыли сундук, из которого забрали одежды и ткани на 78 руб. Сами виновные утверждали, что явились по приглашению самих хозяек, обещавших угостить их. Якобы употребив штоф вина и свою порцию селянки, они отбыли восвояси. Обыск, проведенный в их домах тем же вечером сотским И.А. Засориным, ничего не дал. Зимин был задержан через три дня, когда потерпевшие увидели его на улице «весьма пьяным», пригласили в дом и начали запаивать, уговаривая признаться в краже. После обильных возлияний Зимин заснул, а наутро его забрали в вотчинное правление, где полицмейстер Н.В. Шувалов «прижав кулаками своими к его лицу, ударил несколько раз головою в стену и приказал посадить их в черную». «Убоявшись» дополнительных побоев, Зимин признался в содеянном. Солдатки уверяли, что в ходе пьяных откровений Зимин сообщил им, что заложил краденое у ивановской вдовы Анны Федоровны по прозвищу «Тайманка» и обещал часть его вернуть хозяевам. Однако на суде ни один из предполагаемых грабителей вины не признал и за отсутствием улик они были освобождены 27 марта 1819 г. Как видим, несовершенство методов розыскной работы зачастую позволяло виновным избежать наказания. И если неопытные преступники, вроде Т.Г. Увалова или С.Е. Микерова сами отдавали себя в руки следствия, то их более профессиональные «коллеги» могли избегать наказания очень долго.
Примером уже сформировавшихся профессиональных преступников являются 27-летний Яков Ефимович Глазков и его ровесник Иван Леонтьевич Китаев, совершившие в ночь на 12 февраля 1817 г. убийство в ивановской «черной» избе, куда попадали все лица, задержанные сельской полицией. Они находились в избе «по подозрению в краже разного имущества из палаток». Как позднее показывал сам Китаев, кража случилась перед Рождеством 1816 г. – они вчетвером (кроме Глазкова, ему помогали И.Ф. Кирякин и солдатка М.Н. Селиванова) на санях явились к палатке Ф.И. Ишенского, сломали замки и похитили сундук. «Сибирский сундук» они разбили у Никольского моста, а имущество переложили в телегу (общая его стоимость составляла 1700,5 руб.). Все это они продали или заложили в разных ивановских кабаках за деньги и вино. Через три дня, не удовлетворившись первым вояжем, Китаев с новым товарищем (Я.А. Кротовым) вновь явился к вскрытой палатке и забрал из нее оловянную посуду, также немедленно отправленную в кабак. Никто из сообщников, естественно, показания Китаев не подтвердил. Кабацкие служители также резко «забыли» о своем знакомстве с ним. Своеобразно повел себя и хозяин палатки: узнав «по народной наслышке», что кражу учинили якобы Глазков и Китаев, он пригласил их в дом и просил, чтобы они вернули украденное. Те согласились на его предложение, потребовав за содействие денег – 210 руб. (сами они утверждали, что взяли только 20 руб.). И лишь когда стало ясно, что ничего возвращать они не собираются, Ишенский обратился в полицию. Через 4 дня фигуранты были задержаны, но упросили управляющего выпустить их, обещаясь доставить украденное. С этим условием они были освобождены, но уже на следующий день вновь арестованы, поскольку объявили, что отыскать имущества не могут: кабацкие служители его возвращать отказывались, а выделенные Ишенским деньги были истрачены.
Это дело так и осталось нераскрытым, несмотря на признание двух участников – все остальные фигуранты причастность к краже категорически отрицали, никаких улик на них у полиции не имелось. При этом социальный облик предполагаемых участников кражи не допускал двояких толкований: согласно повальным обыскам ивановских крестьян, они были признаны лицами «поведения нехорошего и распутного, которые почасту обращались в пьянстве». Кирякин уже был судим по подозрению в убийстве крестьянина П.М. Пономарева, Кротов и Селиванова судились дважды (первый в 1805 г. по подозрению в краже и в 1816 г. – за «отнятие табаку», вторая – в 1810 и 1817 гг. по подозрению в краже). Таким образом, мы имеем дело с настоящим преступным сообществом, члены которого вполне профессионально занимались своим «воровским ремеслом». Именно с этим связано и поведение Ишенского – сначала он обратился не к официальным властям, а к самим преступникам, рассчитывая вернуть имущество за небольшой выкуп. Нетрудно догадаться, что подобная практика получила широкое распространение и преступники (вроде описанной компании) широко использовали ее.
Но в этот раз дело у них «не выгорело» и с 1 февраля они оказались в арестантской при вотчинном правлении. С ними в общей камере содержались Е.И. Волков (31 год), П.А. Столбов (17 лет), Т.О. Кубасов (15 лет) и крестьянка П.И. Конопляникова (27 лет). Глазков и Китаев, как опасные подозреваемые, были вместе скованы ножными кандалами. Это не помешало им жить как короли – кандалы он просто скинули, поскольку те оказались слишком широки, и отправили неизвестного мальчика за вином, дав ему на это 50 коп. через решетку слухового окна. Получив желаемое, они устроили небольшую пирушку. Тем же вечером 11 февраля на ивановской базарной площади «за крик караул» ивановскими полицейскими оказались задержаны двое неизвестных. Это были крестьяне д. Семеновой Юрьевского уезда Трофим Андреев (25 лет) и Иван Савинов (22 лет), работавшие в селе на фабрике санкт-петербургского мещанина Никиты Свинкина. Они были отправлены в «черную» для «вытрезвления», однако сидеть там не пожелали – начали стучать в двери и просить выпустить их, суля за это 4 пуда чернильных орешков и пуд сандала. Полицейский наряд (пятидесятский и четверо десятких) решили «проверить их показания» (а на деле – получить обещанную взятку). В результате длительных блужданий по селу и переговоров с приказчиком Свинкина Г.Ф. Чуркиным, на квартире у ивановского крестьянина Д.А. Буркова был задержан глава артели семеновских крестьян, брат Трофима, Макар Андреев (36 лет). Он оказал сопротивление полиции и также был направлен в «колодничью»: обещанной взятки от него получить так не удалось.
Сначала с полицейскими отправились оба арестанта, затем вернулся Савинов, через некоторое время – Трофим Андреев, а затем был приведен и его брат – Макар. Эти ночные похождения «чужестранных людей» вызвали «законное» раздражение у «хозяев» колодничьей избы – Китаева и Глазкова, как раз употреблявших доставленную им из питейного дома продукцию. Последний утверждал, что недовольство их было вызвано тем, что Трофим «подошел к ним и начал толкать». Так или иначе, они начали избивать всех троих семеновцев «немилосердно кулаками по скулам», драли за волосы, а затем пустили в ход кирпич и березовую палку. У Макара после этой страшной ночи осталась опухоль на левой руке и «знаки» на лице. «Боевые знаки» остались и у его товарища, Ивана Савинова. Ивановцы запрещали «чужестранцам» кричать, обещая при малейшем звуке усилить побои. Особенно досталось братьям Андреевым. Поскольку лица у обоих были в крови, после окончания экзекуции мучители заставили Макара умыться, а Трофима умыли сами «так как он уже бессилен был от побоев». Товарищи по камере пытались предотвратить злодеяние, однако Глазкова и Китаева было уже не остановить. Задержанный Е.И. Волков показал, что остановить экзекуторов они не смогли – те угрожали, что если они станут защищать избиваемых, то «более их будут бить, да и нас прибьют». Кричать было бесполезно – строение было каменное, дверь заперта, а на дворе – глубокая ночь. Так что им оставалось лишь безгласно наблюдать за убийством, совершавшимся буквально на их глазах…
Впрочем, на помощь «служителей закона» надеяться было весьма опрометчиво. За два часа до рассвета в колодничью явился ее охранник – 57-летний дворник С.Д. Щербаков (большую часть ночи обязанности отца исполнял его сын – Петр). К этому времени стало уже ясно, что Трофим умирает, но ни один из «сидельцев» об том не заикнулся – Глазков и Китаев велели им молчать, угрожая убийством. Сами убийцы, очевидно, вследствие обильных возлияний, не очень твердо помнили события ночи. Китаев запомнил только, что пришельцев забирали десятские. Вернув их на место, один из полицейских так толкнул Трофима, что тот упал навзничь на пол, а когда поднялся, то пошатнулся и «ударился головой о печь». Если Китаев явно старался переложить ответственность за убийство на представителей власти, то его подельник, более связно рассказав об убийстве, явно спутал некоторые детали. Он утверждал, что они избили Андреева и Савинова еще до того, как их во второй раз забрали десятские. Затем они легли спать, а проснулись уже перед рассветом. Савинов подтверждал, что сам он получил побои еще во время первого пребывания в «черной». Но самое жестокое избиение произошло, когда в арестантскую вернулись братья Андреевы. Ничего этого Глазков уже не помнил.
Когда с утра в «черную» явился дворник Щербаков, «воры» предложили выпить и ему (Глазков уверял, что они поднесли вина и избитым, но те этого факт не подтвердили). От «арестантского» вина охранник не отказался, а пытавшихся ему жаловаться «чужеземцев» приструнил: Макара несколько раз ударил в лицо, а умиравшего Трофима пнул в спину: «Полно притворяться, вставай! Скоро придет управитель!» (тот был еще жив, но уже настолько слаб, что ответить ничего не смог). Скрыть случившееся от него не удалось, но дворник велел сидельцам сказать, что они «ничего не видели и не знают». Убийцы вновь спокойно улеглись спать, а проснулись только в 9 утра, когда явился управляющий ивановской вотчиной, Я.Я. Гофман. Щербаков сообщил ему, что один из задержанных лежит «в мирской избе бесчувственно пьяной». Увидев его, Гофман приказал вынести тело в сени и отливать водой, хотя его товарищи уверяли, что «пьяный» уже скончался. На голову Трофиму Андрееву вылили целое ведро воды, и только после этого стало ясно, что ему уже ничто помочь не могло…
Вскрытие, поведенное 15 февраля штаб-лекарем У.К. Венедиктовым, удостоверило, что скончался крестьянин от ударов в голову (по затылку и обоим вискам), вызвавших кровоизлияние в мозг. Кроме того, он имел многочисленные «кровавые знаки» на лице: конце носа, левой ноздре, переносице, под обоими глазами и багровую опухоль – между бровями. У убитого «распухла и побагровела поясница около почек», и имелось несколько небольших ран на плечах и руках (которыми он защищался от побоев).
В этом происшествии много странностей. Каким образом двое арестантов избили троих, причем буквально издевались над ними в течение длительного времени?.. Почему не вмешались остальные «сидельцы»?.. Что заставило сторожа встать на сторону преступников?.. И наконец – почему до утра никто не сообщил о происшествии?.. Ведь семеновцев начали избивать еще до того, как их забрали для «проверки показаний». Сын Щербакова утверждал, что арестантам ночью трижды приносили воду, однако никаких жалоб ни от кого не поступило. А в 6 часов ночи задержанных проверял еще и помощник полицмейстера М.Е. Гарелин, причем зашел к ним настолько тихо, что даже никого не разбудил. Все встает на место, если предположить, что Китаев и Глазков были лицами, «широко известными в узких кругах» и имевшими весомый авторитет в кругах ивановской организованной преступности. Об этом знали (или догадывались) все участники событий, и до последнего момента надеялись избежать трагического их завершения и широкой огласки (это касается в том числе и пострадавших). Однако от судьбы не уйдешь – кривая дорожка Китаева и Глазкова рано или поздно должна была привести их к подобному исходу. Вердикт закона был суровым – убийцы после наказания кнутом были сосланы на каторгу в Нерчинск. Сторож Щербаков, его сын, а также весь полицейский наряд, позарившийся на взятку, должен был получить по 25 плетей, а Гарелин за «нерапортование о взятых под стражу в должное время кому следовало» отсидел неделю на хлебе и воде.