— Ты врач? — спросил он. Голос хриплый, низкий, с надрывом, но цепкий, как стальной трос.
— Да, — я ответила, стараясь держаться ровно, не сдаваться, не показывать, как сжались руки.
— Ты спасла меня?
Я кивнула. Он и сам знал, что да. Но ему нужно было это услышать.
— Значит, теперь ты моя.
Я открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать: нет, не твоя, я просто делала свою работу, я не остаюсь, я не прошу ничего. Но он продолжил:
— Ты слишком много видела.
Сказано было спокойно, без нажима. Как будто он обсуждает погоду. Или факт, что в супе мало соли. Но в этих словах не было ни просьбы, ни благодарности. Это не был торг. Это был приговор.
Я выпрямилась, словно от щелчка.
— Я хочу уйти, — произнесла я чётко. — Я сделала всё, что могла. Я не обязана здесь оставаться.
Охрана не шелохнулась. Давид, стоявший у стены, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с выражением, в котором не было ничего — ни поддержки, ни насмешки. Только равнодушие.
— Домой. — я уточнила. — Я хочу домой. Сейчас.
Тишина.
Гия даже не приподнялся. Только едва повернул голову в мою сторону. Лицо бледное, губы сухие, глаза всё такие же тёмные — и всё такие же сосредоточенные.
— Ты принадлежишь мне. Пока я так решил.
Он не повысил голос. Не вспыхнул. Не хлопнул дверью, не приказал. Он просто сказал. И этого оказалось достаточно, чтобы всё вокруг сжалось. Пространство. Воздух. Я.
Потому что я поняла — это не фигура речи. Это не угрозы. Это его логика. И в ней не было выхода.
Я не знала, что страшнее: то, что он говорил это всерьёз — или то, насколько спокойно он это делал.
Читать здесь
45. выстрел в сердце
