Летом я психанул и рванул из Москвы подальше — достали эти пробки, начальница с её воплями и сосед сверху, который дрелью стены сверлит в шесть утра. Решил неделю пожить у кореша в деревне под Кировом, там тихо, лес рядом, воздух чистый. Мне 28, работаю в офисе, но руками что-то делать умею — шашлыки пожарить, дрова наколоть. Приехал, кинул шмотки в хате, взял пива, сижу на крыльце, думаю: вот оно, счастье. Ага, как же, началось всё на второй день.
У кореша, Лёхи, во дворе колодец старый, ещё от прежних хозяев остался — каменный, глубокий, но воды там давно нет, только грязь на дне. Лёхе он нафиг не нужен, он скважину пробил, а колодец так и стоит, зарос травой. Вечером второго дня сидим мы с ним у костра, шашлыки жрём, пиво глушим, и тут из колодца звон — тонкий, как стекло бьют, но гулкий, будто снизу эхо идёт. Я замер, говорю: «Лёх, это что за чёрт?» Он ржёт: «Да крыса небось банку уронила, там всякого барахла полно». Посветили фонариком — пусто, только камни внизу блестят, и тишина.
На следующий день я сам полез проверить, любопытно стало. Взял верёвку, фонарь, спустился — вонь там, как в помойке, но терпимо. На дне грязи по щиколотку, банки ржавые, какие-то тряпки, а в углу — цепь, старая, тяжёлая, к стене приросла. Потянул — не идёт, будто за что-то зацеплена. И тут опять звон, прямо из-под ног, громче, чем вчера, аж уши заложило. Я чуть штаны не намочил, вылез быстрее ветра, Лёхе кричу: «Там какая-то дрянь звенит!» Он опять ржёт: «Ну ты и паникёр, может, труба старая гудит».
Ночью спать не мог, этот звон в башке крутился. Часов в три проснулся от нового звука — теперь не звон, а стук, медленный, как будто кто-то по камням молотком долбит. Выглянул в окно — у колодца ничего, но стук оттуда, чёткий, ритмичный. Лёха тоже встал, уже не ржал, говорит: «Слышу, капец какой-то». Утром он вспомнил, что бабка из соседней хаты, тётя Нина, как-то обмолвилась: раньше в этом колодце мужик сгинул, ещё в войну, спьяну упал, а вытащить не смогли, так и засыпали. Но цепь эту никто не помнит.
Днём мы с Лёхой решили колодец завалить — достало уже. Притащили доски, землю, начали закидывать. Пока кидали, стук опять пошёл, и из-под земли голос — тихий, хриплый: «Дай руку». Я замер, Лёха побелел, доску выронил. Говорю: «Ты слышал?» Он кивает: «Слышал, чёрт возьми». Бросили всё, ушли в хату, решили больше не лезть. Ночью стук стих, но утром у колодца доски раскиданы, а из ямы цепь торчит — длиннее, чем была, и конец мокрый, как будто кто-то её тащил снизу.
С тех пор Лёха к колодцу не подходит, я туда больше не езжу. Он говорит, что иногда по ночам звон возвращается, слабый, но противный, как напоминание. А тётя Нина потом добавила: тот мужик, что упал, вроде не просто так умер — его за что-то приковали, да так и бросили. Теперь вот думаю: может, он там до сих пор тянется, а я эту гадость чуть не разбудил.