В самый разгар перестройки я работала страховым агентом. Вот поехали мы с сотрудницей из нашей бригады на троллейбусе на завод, чтобы кого-нибудь застраховать. С заработками стало совсем плохо, люди перестали доверять нашей конторе. Проездные на все виды транспорта тогда нам выдавали бесплатно потому, что приходилось много передвигаться по городу в поисках заработка. Вот едем мы с подругой Фаей и в ус не дуем.
За окном троллейбуса мелькали золотые кроны клёнов, смешанные с багрянцем рябин. Уральская осень дышала холодом, пробирающимся сквозь щели старых дверей. Воздух был прозрачен, словно стекло, а под ногами пассажиров хрустели прилипшие листья. Город тонул в рыжей дымке, словно сама природа оплакивала конец перестройки. Мы с Фаей молча смотрели на улицу, где ветер гонял по асфальту бумажки от папирос — такие же бесполезные, как наши попытки кого-то застраховать.
На остановке "Детский мир" в наш троллейбус зашла группа проверяющих - трое молодых мужчин и одна женщина средних лет, похожая на чеченку (чёрная, как галка). Я безо всякого сомнения полезла в свою пухлую сумку, где лежала куча рабочих бумаг. И о, ужас, в кошельке проездного не оказалось! Неприятный холодок пополз по спине под старой кофтой. Не оказалось также и казённых денег, которые я приготовила, чтобы сдать в кассу конторы Госстраха.
Я сразу стала вспоминать, где я в последнее время была, ведь сама я казённые деньги не имела привычку тратить. И вспомнила, ведь я накануне заходила к своему любовнику, красивому белобрысому мужчине ему было 60. Этот бывший машинист электровоза жил с сыном-тунеядцем, который давно нигде не работал. Этот Пашка тоже был красивый, собака, но без царя в голове! Мы с любовником Николаем сидели на кухне и распивали чаи, а моя сумка, как всегда, лежала в коридоре на тумбочке. Кроме этого Пашки некому было обчистить мой кошелёк!
Пока я это всё перебирала в уме, в меня уже вцепилась "чеченка" мёртвой хваткой. Она хотела меня препроводить в маленький автобус, где они расправлялись со всеми "зайцами".
Я упорно сопротивлялась, ухватившись за спинку сиденья. Черноглазая женщина вся разлохматилась, молча и упорно выкручивая мне руки. Она на подмогу позвала одного из напарников, они уже вдвоём не могли сдвинуть меня с места, троллейбус ходил ходуном.
Моя напарница Фая, заплакала.
— Проездной! — рявкнула чернявая, протягивая руку.
— Да ищу я, вот же где-то... — залепетала я, роясь в сумке.
— Не томи, гражданка! — перебил один из мужчин. — Или штраф, или с нами!
Фая, прижавшись к окну, шептала сквозь слёзы:
— Ну что ты как баран упёрлась? Отдай им деньги!
— Какие деньги?! — взвизгнула я. — Пашка обчистил, гад! Вчера на квартире у Николая...
«Чеченка», вся перекошенная от злости, вырвала у меня кошелёк:
— Ага, значит, воровка, ты всегда бесплатно катаешься! — зашипела она, тыча пальцем в пустые отделения.
— Да ты что, сво.лочь! — вырвалось у меня. — Отдай кошелёк!-
Троллейбус дёрнулся, врезавшись в поребрик. Я ухватилась за поручень, чувствуя, как под рваной подкладкой пальто взмокла спина. Фая вдруг вскочила, швырнув на сиденье мятые купюры:
— Берите и отцепитесь! Чтоб вас, шакалов, самих в автобусе этом раздавило!
Проверяющие, разглагольствуя что-то о «совести народа», отступили. Когда троллейбус тронулся, Фая уткнулась в потёртый шарф:
— Ну что, героиня? Теперь до зарплаты будешь щи пустые хлебать.
— Отдам деньги, обязательно, можно на одной картошке прожить... — пробормотала я, глядя, как за окном летит золотой лист, похожий на помятый страховой полис.
***
У проходной завода нас встретил ветер, пахнущий горелой листвой и мазутом. Фая вдруг фыркнула:
— Твой Николай — как эти клёны. Красивый, да гнилой внутри.
— А Пашка — как та ворона, — кивнула я, поправляя сумку на плече. — Чёрный да наглый.
Мы шагали через лужи, где отражалось хмурое небо. Осень на Урале всегда приходила внезапно — как проверка в троллейбусе. Холодно, ярко и безжалостно.
Так и жили...
Водитель троллейбуса ругалась, что задерживают машину, сзади уже другой транспорт подошёл. Я женщина не слабого десятка, ещё в ранней молодости в столовой большие тяжести приходилось поднимать, так что не каждая "чеченка" со мной могла справиться. Тут не выдержала всё та же Фая, заплатив за меня нехилый штраф, и мы поехали дальше на завод.
Что, героиня? — вздохнула Фая, вытирая слёзы. — Теперь до зарплаты будешь щи пустые хлебать.-
Она не знала, что я с семьёй давно питалась одной картошкой, помидорами и жареными грибами.
— Отдам деньги, обязательно отдам... — пробормотала я, глядя на её дрожащие руки.
Деньги пришлось отдать, хотя их всегда не хватало, а сумку я старалась всегда после этого держать в поле зрения, особенно в гостях.
Фая, прижавшись к окну, шептала сквозь слёзы:
— Ну что ты как баран упёрлась? Отдай им деньги!
— Какие деньги?! — взвизгнула я. — Пашка обчистил, гад! Вчера на кухне у Николая...
«Чеченка», вся перекошенная от злости, вырвала у меня кошелёк:
— Ага, значит, воровала не только проезд! — зашипела она, тыча пальцем в пустые отделения.
— Да вы что, сволочь! — вырвалось у меня. — Это казённые!
Троллейбус дёрнулся, врезавшись в колею. Я ухватилась за поручень, чувствуя, как под рваным пальто взмокла спина. Фая вдруг вскочила, швырнув на сиденье мятые купюры:
— Берите и отцепитесь! Чтоб вас, шакалов, самих в автобусе этом раздавило!
Проверяющие, бормоча что-то о «совести народа», отступили. Когда троллейбус тронулся, Фая уткнулась в потёртый шарф:
— Ну что, героиня? Теперь до зарплаты будем щи хлебать.
— Отдам, обязательно... — пробормотала я, глядя, как за окном летит золотой лист, похожий на сгоревший страховой полис.
***
У проходной завода нас встретил ветер, пахнущий горелой листвой и мазутом. Фая вдруг фыркнула:
— Твой Николай — как эти клёны. Красивый, да гнилой внутри.
— А Пашка — как та ворона, — кивнула я, поправляя сумку на плече. — Чёрный да наглый.
Мы шагали через лужи, где отражалось хмурое небо. Осень на Урале всегда приходила внезапно — как проверка в троллейбусе. Холодно, ярко и безжалостно.