Летним вечером 1875 года публика венского театра Кляйн замерла в ожидании. Афиши обещали нечто невиданное – выступление русского артиста "без рук и без ног". Завсегдатаи подобных шоу предвкушали очередное жалкое зрелище, которым можно было пощекотать нервы за бокалом шампанского. Но когда на сцену выкатился молодой человек с красивым лицом и пронзительным взглядом, зал невольно ахнул. Через пятнадцать минут публика уже неистово аплодировала, а восемнадцатилетняя Анна Шарлотта Вилферт, дочь владельца парка развлечений, не могла оторвать глаз от удивительного артиста, который только что зубами поднял стул с сидящим на нем ассистентом.
Никто из присутствующих не догадывался, что становится свидетелем начала одной из самых необычных историй любви XIX века. Истории, которая заставит содрогнуться чопорную Вену и докажет, что настоящему чувству подвластно все – даже то, что кажется совершенно невозможным.
Путь к невозможному
Выстрел прогремел над ярмарочной площадью. Толпа ахнула: молодой человек без рук и ног только что поразил мишень из пистолета, зажатого в зубах. Это было в 1871 году, когда Николай Кобельков впервые вышел на публику в Санкт-Петербурге. Импресарио Берг, прославленный антрепренер того времени, стоял в кулисах и улыбался, его чутье на таланты снова не подвело.
"А теперь, господа, я покажу вам нечто особенное!" — объявил Николай.
Через мгновение он уже выводил каллиграфическим почерком любовное послание даме из первого ряда, зажав перо между щекой и культей правой руки.
Но этот триумф был лишь вершиной айсберга. За ним скрывалась история мальчишки, который однажды решил, что судьба не приговор, а вызов. В родном селе Вознесенское его прозвали "божьим чудом" – местные старухи крестились, завидев, как он лихо управляется с лошадью, обмотав вожжи вокруг шеи. Деревенские мужики только качали головами, наблюдая, как "безрукий Колька" метко стреляет по уткам, придерживая ружье культей.
"Эй, калека, куда собрался?" — кричали мальчишки, когда он впервые появился на деревенской ярмарке.
"На всемирную славу, куда ж еще", — усмехался в ответ Николай, и в его глазах плясали озорные искорки.
Судьба словно испытывала его на прочность. Знаменитый хирург Бильрот, к которому возили маленького Колю, только развел руками: медицина бессильна. Но там, где спасовала наука, восторжествовал характер. К двадцати годам Николай не только научился самостоятельно одеваться и есть, но и освоил профессию счетовода, выводя цифры каллиграфическим почерком, от которого местные писари кусали локти от зависти.
Но душная атмосфера провинциального городка душила его. Большой мир манил огнями цирковых афиш и гулом столичных улиц. И когда импресарио Берг предложил контракт, Николай ни секунды не колебался.
"Знаешь, парень", — сказал тогда Берг, прищурив свой единственный глаз (второй он потерял в какой-то темной истории с цыганским табором), — "публика любит таких. Но я вижу в тебе артиста. Ты не показываешь убожество, ты доказываешь, на что способен человек".
Эти слова стали пророческими. За какие-то четыре года Николай Кобельков превратился из ярмарочной диковины в европейскую знаменитость. Его номера поражали воображение: он фехтовал, стрелял из пистолета, играл на музыкальных инструментах. Но гвоздем программы была сцена со львом. Николай заходил в клетку к хищнику, словно бросая вызов не только природе, но и самой смерти.
Газеты пестрели заголовками:
"Русское чудо в Берлине!", "Человек-феномен покоряет Париж!".
Но за всей этой мишурой славы Николай оставался все тем же деревенским парнем с открытой душой и острым умом.
Встреча, изменившая две жизни
В Вене 1875 года звучали мелодии Штрауса и пахло выпечкой из кондитерских Захера. По вечерам знаменитый парк Пратер превращался в калейдоскоп огней, музыки и смеха. Именно здесь, среди каруселей и воздушных шаров, в театре Кляйн давал свои представления "русский феномен".
"Папенька, я должна это видеть!" — Анна Шарлотта Вилферт, дочь совладельца парка, капризно топнула ножкой. Старый Христиан Вилферт только вздохнул, он прекрасно знал, что означает этот блеск в глазах его младшенькой.
"Только не влюбись в очередного акробата", — проворчал он, не подозревая, насколько пророческими окажутся его слова.
В тот вечер Анна сидела в директорской ложе, рассеянно обмахиваясь веером. Она выросла среди циркачей и давно устала от этого парада человеческих диковин. Но когда на сцену выкатился Николай Кобельков, что-то изменилось в душной атмосфере театра.
Он не просил жалости, он излучал силу. Не клянчил аплодисментов, а завоевывал их. Когда после очередного трюка его белозубая улыбка озарила зал, Анна поймала себя на том, что её сердце предательски замерло.
"Herzlichen Dank, meine Damen und Herren!" – его немецкий был безупречен, как и манеры потомственного аристократа.
После представления Анна, сама не понимая зачем, спустилась за кулисы. Она застала Николая за неожиданным занятием, он читал томик Гёте в оригинале, зажав книгу между подбородком и плечом.
"Фрейлейн Вилферт? Какая честь!" — его глаза лучились теплом и какой-то особенной, почти детской радостью. — "Как вам 'Фауст'? Я вот все думаю, не слишком ли Мефистофель похож на современных импресарио?"
Анна рассмеялась. Через час они все еще говорили о литературе, о живописи, музыке. О России, которая виделась Анне загадочной страной снегов и медведей. О том, как прекрасна Вена в весеннем цвету.
"Знаете, фрейлейн", — вдруг серьезно сказал Николай, — "я привык к тому, что люди смотрят сквозь меня. Но вы первая, кто действительно меня видит".
В этот момент за окном прогремел праздничный фейерверк, и в его отблесках лицо Анны вспыхнуло румянцем. Она не знала, что уже завтра весь Пратер будет обсуждать последние сплетни:
"Вы слышали? Младшая Вилферт влюбилась в русского, того, что без рук, без ног!"
Битва за счастье
Венское общество бурлило, как перебродивший штрудель. Благородные матроны в тяжелых шелках шептались по углам:
"Слышали? Младшая Вилферт совсем потеряла голову! Бегает на каждое представление этого русского..."
Анна и правда не пропускала ни одного вечера в театре Кляйн. А Николай каждый раз придумывал новые трюки, словно бросая вызов не только природе, но и затхлым предрассудкам.
"Сумасшедший русский опять что-то затеял!" — судачили завсегдатаи Пратера одним морозным утром. По главной аллее парка, позвякивая бубенцами, летела настоящая русская тройка. На облучке восседал Николай, вожжи обвивали его шею, как диковинный шарф. А в санях, закутанная в меха, сидела раскрасневшаяся от мороза и восторга Анна.
Настоящая буря разразилась, когда Николай посмел просить руки Анны. В доме Вилфертов стоял такой крик, что свечи дрожали в канделябрах.
"Это безумие!" — госпожа Эмилия заламывала руки. — "Что скажет общество?"
"Общество?" — Анна гордо подняла голову. — "А что оно сделало это общества? Николай дает работу десяткам людей, жертвует на приюты, его знает сам король Альберт!"
Последний козырь она приберегла напоследок. И он сработал, так как имя короля Саксонии произвело магическое действие. Но впереди ждало новое испытание: церковь наотрез отказалась венчать "неполноценного жениха".
"Значит, поедем в Будапешт", — спокойно сказал Николай, когда очередной пастор захлопнул перед ними двери.
В тот вечер он написал письмо своему старому другу, королю Альберту. А через неделю их ждала маленькая церковь на берегу Дуная.
Семейная сага Кобельковых
Венчание в Будапеште наделало больше шума, чем премьера в Венской опере. Газетчики захлебывались подробностями: как жених, стоя на специальном возвышении, зубами надел кольцо на палец невесты, как Анна, вопреки традиции, сама опустилась перед ним на колени, чтобы повесить ответное кольцо в бархатном мешочке ему на шею.
"Скандал!" — выдыхали светские дамы, украдкой утирая слезы умиления.
Но настоящее испытание ждало впереди. Когда Анна объявила о беременности, врачи качали головами:
"Он же... как это вообще?.."
Николай только усмехался в ответ, но по ночам, когда Анна спала, его глаза блестели от непрошеных слез.
"Господи, только бы здоровый..." — шептал он в темноту, и эхо его молитв разносилось под крышей их первого семейного дома в Пратере.
Роды начались в разгар летней жары. Звуки шарманки с площади смешивались с криками Анны, а Николай, впервые в жизни чувствуя себя абсолютно беспомощным, катался взад-вперед по коридору, не в силах даже постучать в дверь.
"Господин Кобельков!" — акушерка выскочила из комнаты с сияющим лицом. — "У вас сын! Совершенно здоровый мальчик!"
Маленький Александр появился на свет с полным комплектом рук и ног, крепким голосом и отцовской хваткой. Он так вцепился в палец акушерки, что та вскрикнула от неожиданности.
За Александром последовали Отто, Николай, Пауль, Эрнст и, наконец, долгожданная дочка Елена. Каждый раз весь Пратер затихал в ожидании, и каждый раз судьба улыбалась семье Кобельковых.
"Мы создадим здесь целую империю развлечений!" — говорил Николай, покупая один за другим участки в парке. Он словно торопился наверстать упущенное, превращая каждый день в праздник для своей семьи.
А по вечерам в их доме собирались удивительные гости: заезжие артисты, художники, музыканты. Анна накрывала стол с истинно венским размахом, а от запаха ее штруделя кружилась голова даже у видавших виды гурманов.
"Мама, расскажи нам о России," — просили дети, и она, никогда не бывавшая в России, пересказывала им истории Николая о бескрайних снежных просторах, о тройках с бубенцами, о том, как их отец учился править лошадьми.
Последний поклон
Весна 1912 года выдалась в Вене особенно капризной. Яблони в Пратере то осыпались цветом, то съеживались под холодным дождем. Анна любила эти деревья — каждый год они напоминали ей о первых свиданиях с Николаем. В то утро она, как обычно, собиралась проверить новые аттракционы. Внезапная головная боль заставила ее присесть на скамейку. Последним, что она увидела, были белые лепестки, кружащиеся в воздухе...
"Сердце..." — доктор развел руками. Николай не проронил ни слезы, его горе было слишком глубоким для внешних проявлений. Он просто перестал выступать.
"Раньше я выходил на сцену, чтобы доказать что-то миру", — написал он в письме старшему сыну. — "Но по-настоящему живым я чувствовал себя только рядом с вашей матерью. Она была тем ангелом, который научил меня летать без крыльев".
Империя развлечений Кобельковых продолжала расти. Его дети (все шестеро) унаследовали отцовскую хватку и материнское обаяние. Они превратили семейное дело в целую династию. Но сам Николай все реже появлялся на публике.
Каждое утро его можно было видеть у той самой скамейки под яблонями. Он катился туда в своей коляске, иногда часами сидел неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то. Может быть, к отголоскам той музыки, под которую они с Анной когда-то танцевали. Она кружилась, а он смотрел на нее снизу вверх с такой любовью, что у случайных свидетелей перехватывало дыхание.
Он пережил свою Анну на двадцать один год. Пережил Первую мировую, крушение империй, рождение внуков. Николай Кобельков угас в 1933 году, когда по улицам Вены уже маршировали люди в коричневых рубашках, провозглашавшие превосходство "идеальной расы". Какой горькой иронией было то, что человек, которого эти "идеальные" сочли бы недостойным жизни, прожил ее ярче и полнее, чем тысячи "совершенных"!
В старом Пратере до сих пор можно найти следы империи Кобельковых. А если прийти туда весенним утром, когда цветут яблони, говорят, можно услышать удивительную историю о русском артисте, который доказал, что для настоящей любви не нужны ни руки, чтобы обнимать, ни ноги, чтобы идти навстречу судьбе. Нужно только сердце, способное любить вопреки всему.