Связаться со мной можно в телеграм @Maxim_Maslakov , почитать другие статьи в инстаграме https://www.instagram.com/psy_mmaslakov.
Калугина.
Сегодня мы с вами погрузимся в «здесь-и-сейчас» Людмилы Прокофьевны Калугиной, строгой героини «Служебного романа» Эльдара Рязанова, чтобы через гештальт-терапию исследовать ее незакрытый гештальт. Ее боль от предательства — измены любимого с подругой — стала фигурой, которая определила ее жизнь, а работа и контроль — защитным фоном. Новосельцев пробуждает новую фигуру: мечту о семье, детях, безопасности, но сможет ли она закрыть гештальт боли и контроля? Давайте разберем ее контакт, осознанность и момент, когда стихотворение раскрывает ее шаг к себе.
Людмила Прокофьевна несет незавершенный гештальт — боль двойного предательства, когда любимый мужчина и подруга разрушили ее доверие. В гештальт-подходе эта боль — ее начальная фигура, заставившая «ликвидировать» подруг и уйти в работу, где она контролирует все. Фон — реальные люди вокруг: сотрудники, Новосельцев, — она видит их как функции, а не как личности. Ее начальственный фасад — это броня, скрывающая тоску. Когда Новосельцев задевает ее своим вниманием, она не понимает, почему это ранит, — это ее фигура шевелится.
Ее фигура — боль — начинает трансформироваться, когда она узнает о Новосельцеве: его тоже бросили, он один с двумя сыновьями. Она видит в нем родственную душу, и фигура смещается к мечте о семье, детях, где она может быть не только женой, но и матерью — это ее способ закрыть гештальт предательства. Она следует его советам, наряжается, смягчается, но ее здесь-и-сейчас полно смешанных чувств: надежда в глазах, скованность в жестах. Она интроецировала идею, что семья с ним даст безопасность, игнорируя фон — его неуклюжесть, слабости.
Фон — реальный Новосельцев и офис — она долго не замечает. Его ухаживания, изначально расчетливые, задевают ее, потому что она видит в нем не подчиненного, а фигуру — шанс на семью. Но ее давление — ожидание, что он впишется в ее мечту, — переступает его границы: она требует от него роли, которую он не готов играть. Его растерянность — сигнал, что он не герой, а человек, но она настаивает, пока не узнает о его обмане.
Момент ужина у Новосельцева — это контакт, где фигура и фон сталкиваются. Ее попытки быть «женственной» выдают бурю в ее душе: она хочет оживить мечту о семье, но он — фон, неуверенный, неидеальный. Ее энергия — в ожидании, что он и его дети закроют ее гештальт, — становится давлением, пока она не видит его человечности. Позднее, узнав, что его ухаживания были ради должности, она могла бы отвернуться от него, но ее фигура — семья, безопасность, дети — толкает ее вперед.
Кульминация — когда Калугина принимает Новосельцева, выходит за него замуж, рожает сына. Она, возможно, цитировала бы стихотворение Анны Ахматовой, подходящее ее душе: «Я не любви твоей прошу. / Она теперь в надежном месте… ». Это момент истины: она видит фон — его несовершенство, свою изоляцию, — и понимает, что фигура была в ней: не только боль, но и жажда семьи, контроля, безопасности. Она проживает одиночество, выбирая его, потому что он «безопасен» — никому не нужен, как и Рыжова, ее новая подруга.
Калугина проецировала на Новосельцева образ спасения от предательства, но он — фон, человек, а не рыцарь. Ее выбор — это не только любовь, но и контроль: он не предаст, как тот, с подругой. Ее гештальт — о доверии, но сможет ли она закрыть его, если контроль останется фигурой, неясно.
Ее контакт с Новосельцевым — цикл с частичным завершением. Она движется от предконтакта (боль предательства) к контакту (роман, брак), но фигура контроля может остаться незакрытой. Она получает семью, но счастье под вопросом: если она выбрала его за «безопасность», гештальт боли может вернуться. Прожив тоску, она шагает к себе, но фон — реальная жизнь с ним — еще проверит ее.
Фон Калугиной — ее жизнь: кабинет, пустота, страх предательства. Новосельцев и его дети как фигура отвлекали от этого, но любовь открывает ей себя — ранимую, живую. Выбрав Рыжову в подруги, она избегает риска, но это тоже контроль.
Калугина учит нас, что гештальты боли зовут к себе, но их завершение требует смелости отпустить контроль. Ее путь — от предательства к семье — это шаг к себе, но фигура безопасности может стать ловушкой. Она напоминает: счастье — это доверие, а не броня.
Новосельцев.
А что у нас в «здесь-и-сейчас» Анатолия Ефремовича Новосельцева, неуклюжего героя «Служебного романа» Эльдара Рязанова, чтобы через гештальт-терапию исследовать его незакрытый гештальт. Его боль — унижение от жены, бросившей его с двумя детьми, — стала фигурой, которую он переносит на Людмилу Калугину, видя в ней угрозу своей мужественности. Фон — реальная Калугина, ее искренность и сила, — остается невидимым, пока он манипулирует, чтобы подавить страх. Закроет ли он гештальт, или его ждет разбитое корыто? Давайте разберем его контакт, осознанность и момент, где он выбирает игру вместо истины.
Новосельцев несет незавершенный гештальт — боль от предательства жены, которая ушла, оставив его с сыновьями, что в те времена было редкостью. Он уверяет, что сам забрал детей, но это щит, скрывающий удар по его достоинству. В гештальт-подходе эта боль — его фигура, заставляющая видеть в женщинах угрозу. Калугина становится ее воплощением: не только начальница, но и женщина, которая может снова унизить его. Его страх перед ней — это тень прошлого, а не просто боязнь выговора.
Его фигура — боль унижения — делает Калугину символом опасности. Он панически боится ее как женщины, которая может повторить предательство. Когда Самохвалов предлагает ухаживать за ней ради должности, это звучит как социальная игра, но для Новосельцева — шанс преодолеть страх. Под влиянием алкоголя он цитирует Пастернака: «Любить иных — тяжелый крест, / А ты прекрасна без извилин», — с издевкой, но это пробуждает в Калугина отклик, почти инсайт. Затем он переходит к манипуляции: вместо того чтобы прожить страх, он хочет подавить Калугину-фигуру, как жену, чтобы отомстить.
Фон — реальная Калугина, ее уязвимость и чистота намерений, — остается для него невидимым. Он видит в ней угрозу или инструмент, но не женщину, которая открывает сердце. Его ухаживания, начатые как игра, становятся контролем: он переступает ее границы, ожидая, что она подчинится его сценарию. Ее тепло — сигнал, что она не враг, но он использует это, чтобы укрепить себя.
Момент ужина у Новосельцева — это контакт, где фигура и фон сталкиваются. Он играет робкого, неуклюжего себя, но за этим маскируется чувство власти: он ощущает силу, видя, как Калугина откликается. Его ухаживания — это уже не страх, а попытка подавить ее как фигуру, доказать себе, что он не слабак. Ее искренность могла бы стать мостом, но он продолжает манипулировать, наслаждаясь контролем. Узнав, что она влюблена, он не останавливается, а усиливает игру.
Финал, где он ссорится с Калугиной и принимает должность, — это его попытка закрыть гештальт. В момент ссоры он мог бы быть искренним, процитировав Пастернака: «Легко проснуться и прозреть, / Словесный сор из сердца вытрясть / И жить, не засоряясь впредь…», но вместо этого кривляется, продолжая игру, как служанка, занявшая место госпожи, не осознавая своей мелочности. Он не говорит: «Я люблю тебя, должность не нужна», а упивается победой, принимая брак и пост. Его фигура — унижение — подавлена, но не завершена.
Новосельцев проецировал на Калугину образ жены-предательницы, но она — фон, сильная, искренняя женщина, которой он не видит. Его манипуляции — месть за достоинство, но и слабость: он боится открыться. Его гештальт — о доверии, но его выбор власти может оставить его у разбитого корыта, пока Калугина будет сиять, воспитывая их детей.
Его контакт с Калугиной — цикл с ложным завершением. Он движется от предконтакта (страх унижения) к контакту (ухаживания, брак), но не достигает подлинного закрытия, потому что не видит фона — ее силы, намерений. Его победа — должность, семья — может стать пустотой, если Калугина, как лидер, перерастет его. Она, с ее теплом и волей, найдет счастье с детьми, а он рискует остаться в тени.
Фон Новосельцева — его жизнь: дети, одиночество, страх ненужности. Калугина как фигура отвлекала от этого, но ее искренность могла бы стать мостом к себе. Выбрав манипуляцию, он упускает шанс увидеть ее и себя, оставаясь в роли служанки, занявшей чужое место.
Новосельцев учит нас, что гештальты боли требуют смелости, а не игры. Его попытка подавить страх через Калугину была шагом, но не завершением. Калугина, с ее силой, может переписать их историю, а он — остаться с незакрытым гештальтом. Он напоминает: подлинное завершение — это встреча с собой, а не власть над другим.