Часть 37
Бизнес проект Антона Дмитриевича имел огромный, стабильный успех и у него были все основания гордиться собой. Однако триумф омрачали обстоятельства, появление которых явилось полной неожиданностью.
С Антоном что-то происходило, что-то, названия чему не имелось. Долгое время он этого не осознавал, а когда явственно заметил странности, поначалу предпочёл отмахнуться и ничего не сказать ни Петру Евгеньевичу, ни Аркадию Андреевичу.
"Ерунда какая-то.... Показалось... Неудачный день," - беспечно подумал Антон, поверивший в то, что беззаветно любим фортуной.
Но вскоре выяснилось, что явление отнюдь не разовое и он неуклонно превращается в многослойный пирог, каждый пласт которого разительно отличается один от другого.
Если накатывала злоба, то лютая, чёрная, она растекалась от макушки до кончиков ногтей на пальцах ног. Возникшая вдруг радость, была безудержной, бурной, не знавшей меры. Меланхолия неумолимо погружала в вязкое, серое небытие и, отрешившись от всего, Антон не способен был реагировать ни на что абсолютно. И если бы в эти моменты вдруг начался метеоритный дождь, вспыхнули ярким пламенем стены, земля бы разверзлась в шаге от него, он и тогда не сумел бы очнуться, поскольку от него ничего не зависело. Яркие, мощные чувства правили бал, жили своей, непонятной, независимой жизнью. Настроение менялось самопроизвольно, без внешних причин. Только появившись, приступы будто зондировали почву, случались нечасто и быстро убирались прочь, оставляя после себя чувство неловкости и недоумения.
Однако по мере того, как проходили недели, Антон всё чаще не владел собой. Эмоции наглели, набирались сил, необратимо выходили из-под контроля и Антон при всём желании не мог этой вакханалией управлять. Дошло до того, что он перестал садиться за руль, так как не умел предвидеть что произойдёт в тот или иной момент. Упрямо не веря в то, что это происходит в действительности, Антон старательно делал вид, что всё в порядке. Во время припадка он чётко видел себя со стороны, всякий раз пытался как-то повлиять, но терпел сокрушительное фиаско. К счастью, необъяснимое терзало его не более тридцати секунд, казавшиеся, впрочем, вечностью.
Примерно через полгода после первого немотивированного приступа ярости, Антон приноровился, как приноравливаются к мигрени или артриту.
С Ольгой он познакомился на пороге своего тридцати пятилетия. К этому времени он был как никогда уверен в себе, богат и доволен собой. Что до приступов, то Антон старательно не придавал им значения.
"Очередной побочный эффект после манипуляций прохвоста Аркашки. Ничего. Пройдёт. А нет, так устроим ещё один сеанс", - решил для себя бесстрашный экспериментатор.
После "Вайолы" удачливый делец последовательно открыл ещё четыре клуба, которые не просто кормили его, но давали возможность жить так, как требовала прихотливая, капризная душа.
Если бы Антона спросили, удалась ли жизнь, он бы без промедления ответил, что вполне.
Единственное, что ему не хватало, это верной, преданной, искренне любящей женщины, которой он мог бы довериться.
- Антон, неужели среди твоих бесчисленных знакомых нет ни одной достойной девушки? - сетовал Дмитрий Олегович.
- Пап, если бы я встретил ту, которую себе представляю, уж будь уверен, я бы её не отпустил, - отвечал Антон, чьи отношения не длились дольше нескольких недель, в точности как когда-то у Петли старшего.
- Я волнуюсь за тебя, - не преминул сообщить отец.
- Пап, ну зачем ты? Вспомни себя. Вспомни, вспомни. Сколько тебе было лет, когда появилась Валя? Когда ты перестал менять одну подругу на другую? - Антон фамильярно похлопал отца по плечу и добавил:
- Всему своё время. Моё ещё не пришло.
- А дети? В твоём возрасте у меня давно уже был ты... - не желал останавливаться Дмитрий Олегович.
Все эти разговоры, инициируемые отцом, Антона расстраивали. Перевалив тридцатилетний рубеж, он всё чаще ловил себя на том, что становится не в меру сентиментальным в той области, что касалась личного.
- Во мне как будто живут несколько сущностей, - пожаловался он однажды Петру Евгеньевичу.
- Что конкретно ты имеешь в виду? - нахмурился профессор.
- На работе, особенно с подчинёнными, я один, а в семье совершенно другой. Нельзя ли с этим что-то сделать? Я размякаю как печенье в молоке. Мне это очень не нравится, - признался Антон, с надеждой взглянув на психиатра.
- Антон, голубчик, - рассмеялся Пётр Евгеньевич. - В кругу близких мы все размякаем. Это нормально и не должно тебя беспокоить.
- Не то, не о том вы говорите, уважаемый профессор! - Антон вскочил и закружил по кабинету, собираясь с мыслями. Открыться и поведать всё без утайки? Или же выдавать информацию дозами?
Сидя в углу дивана, старый лис внимательно наблюдал за подопечным. Интуиция давно уже подсказывала, что тот что-то скрывает.
- То, что происходит со мной, это как... Настоящее расслоение личности. Разница в том, что я осознаю себя в обоих ролях, но решительно ничего не могу поделать. Младшие братья буквально вьют из меня верёвки... Дошло до того, что я уже написал завещание, в котором оставил каждому по клубу... Это так на меня не похоже! Я больше себе не принадлежу. Мною руководят сиюминутные эмоции.
- Любопытно... - признал профессор, сняв очки и потерев двумя пальцами переносицу. - Продолжай пожалуйста. Мне нужны подробности. Как давно это длится?
- Персонал меня боится... Стоит им только узнать, что я нарисовался и все как один вытягиваются в струнку... Я очень резок, бескомпромиссен, даже жесток.
- Толком объясни, не городи заборы, - строго велел Аркадий Андреевич, которого пригласил поучаствовать в беседе озадаченный Пётр Евгеньевич.
- Я попробую, - кивнул Антон и уже открыл было рот, как вдруг ощутил что в носу защипало, лицо скривилось а к глазам подступили слёзы.
Минуту спустя Антон сидел на ковре возле дивана и горько, совсем по-детски плакал, вытирая мокрое лицо рукавами.
В первый миг эскулапы подумали, что парень разыгрывает спектакль, но быстро поняли, что на их глазах происходит что-то совершенно иное, нежели один из тех розыгрышей, что обожал Петля Дмитриевич.
- Антон! Что с тобой, Антон?! - пытался достучаться до всхлипывающего мужчины заинтригованный Аркадий.
- Чёрт знает что такое! - заметил Пётр Евгеньевич, присев перед плаксой на корточки.
Антон, тем временем, успокоился так же внезапно как до этого разрыдался.
Надежда Ровицкая