Сотрудник был немного раздосадован, что из-за наплыва посетителей в Хранилище он опоздал к началу концерта. Появившись на площади почти перед самым финалом первой части, он не стал тратить время на то, чтобы пробраться через невообразимое скопление людей в зал, а облюбовав тут же в качестве зрительского места небольшое каменистое возвышение, с любопытством посмотрел на экран.
Первое, что он увидел, был крупный план клавиатуры рояля и рук Варни, зеркально отражающихся на черной лаковой поверхности инструмента и создающих полную иллюзию того, что концерт Рахманинова одновременно исполняют сразу два человека, один из которых – некто инкогнито из потустороннего мира, решивший поддержать молодого пианиста и присоединиться к нему.
Сотрудник был весьма далек от всякого рода мистики и прочих подобных вещей, если бы ни одна деталь. Она сразу бросилась ему в глаза и объяснения этому он не нашёл – руки пианиста и их отражение принадлежали двум абсолютно разным людям и он точно знал кому. Руки, таинственным образом существовавшие как отражение на поверхности рояля, он не мог спутать ни с какими другими. Эти огромные, широкие кисти с длинными пальцами он видел вблизи много раз: то не спеша помешивающих кусочек сахара в стакане с чаем, то нервно сжимающих сигарету во время очередного разговора, но чаще всего, протягивающих Сотруднику приглашение в фиолетовый зал или держащих маленький огрызок карандаша и что-то быстро записывающих на клочке бумаги.
Посмотрев по сторонам, он всё же отказался от первоначального желания непременно поделиться с кем- то ещё своим необычным наблюдением, решив, что возможно это всё лишь плод его фантазий, да и картинка на экране к тому времени уже поменялась, предложив зрителям общий план концертного зала...
А на сцене всё шло своим чередом. Флейта завершала главную тему второй части и ее готовился продолжить кларнет. Варни всегда казалось, что автором этой удивительной по красоте мелодии, должен был быть он сам. Ведь каждый раз, с самого первого дня, эта музыка теплым лучистым светом врывалась в его душу, как в распахнутое утром настежь окно, и взяв за руку, словно опытный проводник, уводила неведомыми кратчайшими тропами в его же собственный мир.
Сегодняшний концерт не был исключением. Уже с первыми нотами настроение солнечного безмятежного утра тотчас же овладело им и образ залитой солнцем площадки подземного колодца привычно возник в его голове. Так продолжалось не более минуты, после чего мелодия главной темы должна была прозвучать уже в исполнении самого солиста.
Всё, что происходило до этого момента, или нечто похожее, Варни испытывал на концертах уже не один десяток раз, собственно, столько, сколько он вообще исполнял вторую часть Рахманинова, но то, что последовало за этим сегодня, случилось впервые и стало для него полной неожиданностью.
Ещё во время соло кларнета, он пару раз отрывал свой взгляд от клавиш и вскользь отмечал про себя, что освещение на сцене как будто поменялось, стало мягче, рассеяннее, чем обычно, а золотисто - белая дымка, которая лёгкой неподвижной шторой появилась перед роялем, словно бы отгородила его от оркестра и дирижера. Но все эти мысли показались ему тогда не более чем игрой собственного воображения и надолго не задержались в его голове, исчезнув с первыми же сыгранными нотами главной темы...
Ещё до того, как прохладное си минорное арпеджио, словно из ниоткуда подкравшаяся тёмная тень накрыло зрительный зал, Варни вдруг ясно почувствовал как должна сегодня прозвучать средняя часть. Тревога, как смутное, необъяснимое предчувствие, овладевшая им за последние несколько дней, словно бы нетерпеливо ждала, чтобы из немоты, бессловесности вырваться наружу, и соединившись с музыкой Рахманинова рассказать о себе.
Он никогда ещё так не играл… Крещендо стали более выраженными, фразировка более свободной, словно стремящейся разорвать, сбросить с себя оковы тактов и воспарить куда-то ввысь. Перед какими- то нотами появились необъяснимые ему самому неуловимые паузы, а само звучание рояля на какое- то время стало подчеркнуто холодным. Всё это придало и без того взволнованно-тревожной музыке ещё большую пронзительность, пробирающий до мурашек драматизм и абсолютную неповторимость. Впервые, правила диктовал уже не столько сам нотный текст Рахманинова, сколько его собственные интуиция, душа и вдохновение, присутствие которых уже было невозможно отобразить никакими обозначениями и символами.
Его сосредоточенно- отрешенный взгляд и напряженно склонившаяся над клавишами фигура, только лишний раз подчеркивали невероятную по силе энергетическую связь с инструментом. Это ощущение ещё больше усилилось во время виртуозной каденции, которая была исполнена им настолько технически безупречно, что рояль показался всем каким- то прирученным существом, которое ни на секунду не осмеливается ослушаться своего хозяина и с безупречной точностью отвечает на любое движение его пальцев. После заключительной трели, Варни плавно оторвал руки от клавиш, и выдержав паузу чуть дольше чем обычно, прислушался к быстро угасающему отзвуку последней ноты до. Отраженный от стен, он ещё звучал где- то в глубине концертного зала, словно раздвигая его пространство, становясь при этом всё менее слышимым, более далёким, растворяющимся в тишине... Каденция показалась ему на этот раз целой вечностью.
Он ещё сыграл с отточенным блеском несколько восходящих головокружительных арпеджио, и бросив взгляд на дирижёра, с каким- то внутренним облегчением услышал первые робкие звуки флейт, которые словно опасаясь своим появлением нарушить абсолютную гармонию рояля с концертным залом, деликатно присоединились к Варни...
Все последующие события, произошедшие сразу после того как было вновь исполнено вступление перед главной темой, вместили в себя столько, что вполне могли бы стать отдельной главой повествования. Всё началось в тот момент когда вступили скрипки...
Клавиатура рояля вдруг ярко осветилась, словно бы на неё направили сразу несколько мощных прожекторов, черные клавиши по-праздничному ярко засверкали огоньками солнечных бликов, а руки почувствовали тепло. Варни поднял голову и с удивлением обнаружил, что находится в самом центре невероятной ширины потока солнечного света, который стремительным водопадом хлынул откуда-то сверху, из-под потолка, словно в крыше "Большой Черепахи" проделали огромную дыру. Но дыры никакой не было и откуда этот свет вообще мог появиться оставалось большой загадкой. Сотни лучей прямыми золотистыми нитями пронизывали авансцену, образуя невероятный красоты световой шатер, который казалось был призван изолировать исполнителя от всего остального мира.
Он замер... Продолжая играть, но делая это скорее уже автоматически, Варни, словно в поисках ответа, с немного растерянным выражением лица повернулся к оркестру и вопрошающим взглядом окинул находящихся рядом с ним музыкантов, но по их лицам быстро понял, что для них абсолютно ничего не произошло. Большинство было сосредоточено на нотах, кто-то временно бездействовал, безучастно поглядывая в сторону зрительного зала и лишь одна довольно юная виолончелистка, встретившись с ним взглядом, просто мило улыбнулась и одобрительно кивнула в знак того, что всё идёт просто превосходно!
С мыслью о том, что кроме него других свидетелей этого странного явления скорее всего больше нет, он не без труда заставил себя вновь погрузиться в исполнение, но тут же снова посмотрел наверх, уже без особой надежды получить хоть какое -то объяснение происходящему…
Варни никак не ожидал увидеть нечто сверх того, что так поразило его всего пол минуты назад. Брошенный до этого взгляд на оркестр, не позволил ему стать свидетелем того, как лучи стали быстро гаснуть, один за другим... Пучок света стремительно редел, становясь всё тоньше и тоньше, но ровно в тот момент, когда последние десять лучей уже готовы были бесследно исчезнуть, всё неожиданно замерло, остановилось... Несколько секунд ничего не происходило, а затем, словно по команде невидимого режиссера, оставшиеся лучи ярко вспыхнули и разделившись на две равные половины, неторопливо и с каким-то особым величием разошлись в стороны друг от друга...
К тому моменту, когда он вновь посмотрел наверх, его уже ожидали два светящихся нотных стана, на солнечных линейках которых нескончаемым караваном, уходящим куда- то под потолок, тянулись ноты, бывшие ещё минуту назад обычными пылинками, играющими в лучах света.
Варни без труда узнал второй концерт Рахманинова...
Он вдруг всё понял... Ещё большее изумление невольно вспыхнуло в его глазах, и пробежав холодной дрожью по спине, тяжелым свинцом застыло на его пальцах.
—Всё как тогда…! В то утро…! На дне колодца…!—с интонацией сдержанного восторга и по заговорщицки негромко, словно это что-то чрезвычайно секретное, прозвучало в его голове.
Уже каким-то краем сознания, которое изо всех сил продолжало цепляться за исполнение, он успел отметить про себя, что задел соседнюю с нотой ре клавишу, но даже этот явный и довольно резко прозвучавший диссонанс, показавшийся ему в любой другой момент раскатом грома на всю Вселенную, сейчас оставил его абсолютно равнодушным. Да и что для него была какая- то там нота... Все его обострённые до предела чувства: вибрирующие, трепещущие снова рвались туда- внутрь этого струящегося света, как в единственное место для себя: вечно желанное, вечно искомое, вечно зовущее...
Если бы он только мог стать частью этой музыки! Если бы только мог... Раствориться, слиться с ней навсегда, как неприметный ручеёк, достигший большой бурной реки, и чтобы музыка уносила его всё дальше и дальше, и чтобы, в конце концов, он был посвящён в её тайны, и чтобы больше никогда не смотрел ей, уходящей, вслед и не видел печаль её улыбки, словно говорящей ему: —Прости, что не могу взять тебя с собою...
Варни прикрыл глаза, продолжая аккомпанировать скрипкам. Лицо его осветилось безмятежностью, а лёгкая улыбка чуть тронула уголки губ, словно он спящий младенец, которому во сне явились ангелы. Сейчас он напоминал сам себе таинственный сосуд, который кто-то постепенно наполнял светом, покоем и умиротворением, даруя ему нечто такое, что точнее всего можно было бы описать словом благодать...
Зал, затаив дыхание, внимал каждой ноте, отмечая удивительную вещь – звучание рояля в финале чудесным образом приобрело трепет, теплоту и певучесть человеческого голоса, словно вместо молоточков у инструмента появились настоящие голосовые связки. Казалось, что звуки сперва зарождались где-то у пианиста внутри, ещё до того, как пальцы соприкасались с клавишами и были продолжением нечто такого, что было скрыто от всех и необъяснимо.
—Потрясающе...Тот самый Рахманиновский звук!—с нескрываемым восхищением произнёс стоящий в толпе зрителей Сотрудник. Это “поющее” звучание рояля врезалось ему в память с тех самых пор, когда он стал невольным свидетелем и первым слушателем только ещё зарождавшейся главной темы в исполнении самого автора, сыгранной когда-то в виде небольшого фрагмента на рояле, стоявшим в Фиолетовом Зале.
И ещё, он почему-то подумал о том, что ему немного жаль Варни, который не имея ни малейшей возможности услышать себя самого со стороны, даже не подозревает насколько грандиозно сегодня его исполнение.
А Варни просто играл... Играл без какой-либо мысли об исключительности всего происходящего. Для него, в эти последние мгновения пребывания на сцене, всё было как всегда – и эти, вечно казавшиеся ему немного громковатыми партии струнных и настоящая, пронзительная, никого не оставляющая равнодушным правда финальных жизнеутверждающих аккордов и эта последняя соль диез, точно драгоценный алмаз, выскальзывающий из рук и падающий в океан вечности... Как последняя капля. Капля великой музыки, божественная благодать от которой, словно гигантские круги на воде распространялась сейчас во все уголки Вселенной, беря своё начало здесь, на сцене «Большой Черепахи».
…Овации не смолкали. Варни уже несколько раз выходил на авансцену, благодаря публику поклонами, и под восторженные крики «Браво» абсолютно счастливым смотрел в зрительный зал. Не различая лиц, он лишь ощущал пронизанное любовью, огромное энергетическое пространство, сожалеющее о том, что аплодисменты — это то несоизмеримо малое и единственное, чем можно выразить свой восторг музыканту.
Одним из тех, кто, возможно, даже больше других сожалел об этом, был маэстро Ворк, сидевший на балконе, прямо напротив сцены, в ложе для почётных гостей. Такое с ним происходило второй раз в жизни, чтобы некто за 20 минут своего пребывания на сцене, смёл как ураган все его давно устоявшиеся представления об исполнении второго концерта Рахманинова и так убедительно предоставил бы взамен свои. К концу выступления Варни, Ворк напоминал сам себе удивленного ребенка, который стал свидетелем нечто такого, о существовании чего, в силу своего детского возраста даже не подозревал. Он, не замечая никого вокруг и никак не комментируя услышанное, лишь как-то по-детски растерянно улыбался, не отрываясь, смотрел горящими глазами на сцену и аплодировал, аплодировал, аплодировал... Сейчас он предпочёл бы остаться со своими эмоциями наедине…
***
…За сценой всё уже не выглядело как последний рубеж, за которым начиналась неизвестность. Поблагодарив за аплодисменты и пожелав удачи тем, кому ещё только предстоит выступление, Варни уже собирался покинуть закулисье, как услышал где-то рядом за своей спиною приятный женский голос, обращённый к нему: —Прекрасное выступление, маэстро! Он обернулся…