Дверной звонок резанул по ушам, как будильник в шесть утра. Я отложила пылесос, вытерла пот со лба и поплелась к двери. На пороге стояла Вера Ивановна, соседка сверху: невысокая, с аккуратной седой причёской и глазами, в которых всегда мелькала тревога. В руках — пакет с пустыми бутылками.
— Машенька, выручи, — начала она, теребя ручку пакета. — Мне в аптеку надо, а там такие очереди… Не сбегала бы за лекарствами? Я список дам.
Я подавила вздох. Четвёртый раз за неделю. Сначала продукты, потом счёт за свет, теперь лекарства. Но Вера Ивановна смотрела так жалобно, что язык не повернулся отказать.
— Конечно, — выдавила я улыбку. — Давайте список.
— Ой, спасительница ты моя! — она засуетилась, вытаскивая мятый листок. — Я тебе денежку верну, не сомневайся.
— Да ладно, — махнула я рукой, хотя в кошельке было ровно столько, чтобы дотянуть до зарплаты.
Она ушла, а я посмотрела на часы. Полчаса до возвращения сына из школы. Пылесос так и стоял посреди комнаты, как укор. Я схватила сумку и побежала в аптеку, чувствуя, как усталость тянет плечи.
Через пару дней Вера Ивановна снова постучала. Я только уложила Димку спать и села с ноутбуком — заказ на логотип, который надо сдать завтра. Дверь скрипнула, и соседка влетела с новой просьбой.
— Маш, кран у меня течёт, — затараторила она. — Сын твой ведь шустрый, может, посмотрит? А то сантехник такие деньги дерёт!
Я замялась. Димке десять, он не сантехник, а я сама с ключами только гвозди забиваю. Но Вера Ивановна уже сложила руки, как в молитве.
— Пожалуйста, Машенька. Одна я, некому помочь.
— Ладно, — выдохнула я. — Завтра зайду, посмотрю.
Она просияла, сунула мне пакет конфет («Это Димке!») и ушла. Я вернулась к ноутбуку, но мысли разлетелись. Кран, лекарства, продукты — когда это стало моей работой? Я открыла холодильник: йогурт, пара яиц, полпачки макарон. Зарплата через неделю, а Вера Ивановна всё не возвращает за аптеку.
— Мам, ты чего хмурая? — Димка высунулся из комнаты, потирая глаза.
— Всё нормально, спи, — буркнула я, но сердце сжалось. Ради него я и тяну.
Кран я так и не починила — вызвала мастера, отдав последние пятьсот рублей. Вера Ивановна встретила меня на лестнице, когда я тащила сумки из магазина.
— Машенька, а ты когда за картошкой зайдёшь? — начала она, поправляя платок. — Я же просила, три кило, недорого.
Я остановилась, чувствуя, как внутри закипает.
— Вера Ивановна, я за лекарства вам до сих пор не получила, — сказала я, стараясь не сорваться. — И за мастера тоже. Может, сначала разберёмся?
Она округлила глаза, прижав руку к груди.
— Ой, Маш, да я же отдам! — воскликнула она. — Пенсия придёт, всё верну. Ты что, мне не веришь?
— Верю, — буркнула я, но голос дрогнул. — Просто… у меня тоже денег нет.
— Ну, ты молодая, заработаешь! — она махнула рукой. — А я старая, больная, мне трудно.
Я проглотила ком в горле и пошла домой. Димка встретил меня у двери, теребя рюкзак.
— Мам, Вера Ивановна опять про долг говорила, — тихо сказал он. — В подъезде всем рассказывала, что ты ей должна.
— Что?! — я замерла, сумки чуть не выпали. — Это я ей должна?
Я не спала полночи, прокручивая слова Димки. Должна? Вера Ивановна, которой я таскаю пакеты, плачу за мастеров, бегаю в аптеку, распускает сплетни? Утром я пошла к другой соседке, тёте Клаве, за солью — и за правдой.
— Маша, ты с Верой осторожнее, — сказала тётя Клава, наливая чай. — Она всем долги вешает. Прошлым летом Пете с первого этажа заняла пять тысяч, а потом кричала, что он её обманул. И мне тоже «одалживала» — до сих пор жду.
Я сидела, как оглушённая. Вера Ивановна — мошенница? Или просто запуталась? Но её жалобные глаза, её «Машенька, выручи» теперь казались игрой.
— Почему никто не скажет ей? — спросила я, сжимая кружку.
— А толку? — тётя Клава пожала плечами. — Она старая, одна, все жалеют. Но ты не ведись, Маша. У тебя сын, о себе думай.
Я вернулась домой, чувствуя, как злость смешивается с виной. Жалеть Веру? Или себя?
Вечером Вера Ивановна снова позвонила. Я открыла дверь, готовая к бою.
— Маш, выручи, — начала она, держа кошелёк. — Мне на лекарства не хватает, три тысячи всего. Отдам, как пенсия придёт.
Я глубоко вдохнула, сжимая косяк.
— Вера Ивановна, хватит, — сказала я твёрдо. — Вы мне за аптеку не вернули. И за мастера. А теперь сплетни разносите, что я вам должна?
Она отшатнулась, как от пощёчины.
— Сплетни? — голос задрожал. — Машенька, да как ты смеешь? Я тебе как мать родная, а ты…
— Не мать, — перебила я. — Мать о сыне заботится, а вы о себе. Я больше не буду бегать за вас. Ни за картошкой, ни за лекарствами. Всё.
Её глаза сузились, губы скривились.
— Ах так? — прошипела она. — Ну, посмотрим, как ты запоёшь, когда весь дом узнает, какая ты неблагодарная! Мать-одиночка, а туда же!
Я хлопнула дверью, чувствуя, как сердце колотится. Димка выглянул из комнаты.
— Мам, ты чего кричала?
— Ничего, — я обняла его. — Просто учусь говорить «нет».
На следующий день я ждала сплетен. Но в подъезде было тихо. Тётя Клава перехватила меня у лифта.
— Молодец, Маша, — шепнула она. — Вера теперь к другим пристаёт. А мы тебя поддержим, не бойся.
Я улыбнулась, чувствуя, как груз спадает. Дома я открыла ноутбук, закончила логотип и отправила заказчику. Впервые за месяц я не думала о Вериных просьбах. Вечером повела Димку в парк — он бегал по каруселям, а я сидела на скамейке, глядя на закат. Телефон молчал. Ни звонков, ни стуков сверху.
— Мам, ты счастливая сегодня, — сказал Димка, прыгая рядом.
— Ага, — ответила я. — Кажется, я научилась чему-то важному.
Я знала: Вера Ивановна не исчезнет. Она будет ворчать, стучать, может, даже сплетничать. Но теперь это не моя ноша. У меня есть сын, работа, жизнь. И я больше не скажу «да», когда хочу крикнуть «нет».