Новодевичье кладбище в Москве — место, где спят вечным сном те, кто при жизни громко менял историю. Но даже среди мраморных ангелов, советских звёзд и бронзовых бюстов есть один памятник, от которого стынет кровь. Он не кричит о величии, не пытается впечатлить размерами. Он просто нависает. Как тень, которую невозможно стряхнуть.
Я шёл по аллее, увязая в осенней листве, когда впервые увидел его. Огромное каменное полотнище, застывшее в падении. Триколор, будто сорванный ураганом с древка, — алый, синий, белый. Но пропорции нарушены: красная полоса шире, словно впитала в себя что-то тёплое и липкое. Края «ткани» рваные, неровные, будто флаг изодрали в клочья, а потом заставили замереть в последнем вздохе. Под ним — скромная плита: «Борис Николаевич Ельцин». Ни креста, ни эпитафии. Только даты, будто границы эпохи: 1931–2007.
Скульптор Георгий Франгулян, создавший этот памятник, говорил, что хотел показать «динамику эпохи». Но когда стоишь рядом, динамики не чувствуешь. Чувствуешь тяжесть. Камень давит, как невысказанный упрёк. Местные сторожа шепчут, что по ночам здесь слышен грохот — будто гранитный флаг всё-таки рухнул. Но утром он снова на месте, холодный и немой.
История этих похорон окутана странностями.
Говорят, могилу выкопали за три дня до смерти Ельцина. Землю аккуратно складывали на брезент, словно боялись оставить следы. На церемонии в апреле 2007-го наш бессменный президент, тогда ещё преемник, смотрел не на гроб, а куда-то за горизонт. Будто видел то, что остальным было не дано. А дочь Татьяна, по слухам, прошептала у гроба:
«Пап, прости».
За что? За то, что страна, которую он вытащил из СССР, так и не стала той, о которой мечталось?
Люди приходят сюда по-разному. Одни — чтобы злобно посмотреть на плиту. Другие — оставить красные гвоздики, будто венок революции, которой не случилось. Третьи стоят молча, будто ждут, что камень заговорит. Пенсионерка Валентина, которую я встретил у ограды, сказала, скривив губы:
«Флаг-то рваный. Всё правильно — страну порвал, теперь и флаг рвётся».
Студент Артём, щурясь от солнца, пробормотал:
«Похоже на плащ Бэтмена. Только Бэтмен хотя бы злодеев ловил».
Но самая жуткая встреча случилась на закате. Пожилая женщина в чёрном пальто, похожая на тень, присела на скамейку и заговорила с памятником, как с живым:
«Боря, ну зачем? Мы ж тебе верили…»
Потом встала и растворилась в сумерках. Сторож Александр, курящий в будке у ворот, махнул рукой:
«Она каждое полнолуние приходит. То ли сумасшедшая, то ли первое».
Франгулян настаивает, что вложил в памятник надежду: мол, флаг — символ новой России. Но почему тогда он не развевается, а падает? Почему края не реют, а обрублены, как судьбы тех, кто не вписался в рынок? Может, это намёк на знамя, которое так и не поднялось, — символ страны, застрявшей между прошлым и будущим?
А ещё здесь есть тайная капсула.
Говорят, при закладке замуровали текст Конституции. Но старый работник кладбища поклялся, что видел свёрток с надписью «Вскрыть в светлом будущем». Что в нём? Покаяние? Пророчество? Или счёт из швейцарского банка? Скорее всего это не больше чем кладбищенская байка...
Когда я уходил, солнце уже садилось за стены монастыря. Лучи ударили в красный кварцит, и на мгновение показалось, что флаг дрогнул. В ушах зазвенело, будто кто-то крикнул:
«Россия, вперёд!»
— знаменитый ельцинский лозунг. Но кладбище было пусто. Только ветер гнал по аллее листья, похожие на обрывки той самой Конституции.
Возможно, мы поймём этот памятник, лишь когда услышим, как рухнет камень. Или когда вскроют капсулу, и Ельцин снова заговорит — уже навеки впечатанный в гранит истории. А пока его могила — как зеркало: одни видят в ней героя, другие — разрушителя. Но все чувствуют одно: этот флаг никогда не упадёт упадёт. И мы никогда не услышим грохота...