Майское утро выдалось обманчиво спокойным — тёплый воздух струился сквозь занавески, пахло прошлым дождём и свежестью, которую дарит весна на деревенской окраине. Дом стоял на отшибе — крайний, за ним только лес, в котором по ночам завывали волки, лаяли лисы и шуршали ежи в сырой траве. Белая штукатурка облупилась на углах, под окнами прогнулись доски крыльца. Всё было тихо, будто само время здесь остановилось.
Двое шли со стороны просёлка — молча, быстро, не оглядываясь. Старший — жилистый, сутулый, с кривой губой и перебитым носом. На нём — тонкая куртка, как из секонда, и ботинки без шнурков. Младший — худой, с дёргаными движениями и красными глазами. Пахло от них перегаром, грязью, и ещё чем-то — тревогой, звериным голодом. Один раз остановились у колодца, обтерли руки, переглянулись, и пошли дальше — к дому.
Дверь они не ломали — поддели ножом замок у заднего входа. Вошли так, будто были тут уже — не крались, не осматривались. Старший первым ступил на кухонные плитки, зыркнул в сторону газовой плиты. Холодильник гудел в углу — тихо, как бабка во сне ворчит. Они метнулись к нему, вытащили две кастрюли, прямо руками — холодная картошка, недоеденные котлеты, слипшийся рис. Младший с жадностью зачерпывал пальцами, крошки падали на пол. Старший пил прямо из бутылки молока, захлёбываясь, как будто каждую секунду могло быть поздно.
Они ели молча, будто знали: нельзя тратить время ни на разговоры, ни на размышления. В доме было тихо — только гул холодильника. Потом раздался стон. Лёгкий, почти незаметный. Кто-то повернулся в комнате за стенкой.
Младший отложил ложку. Взглянул на старшего — тот уже тёр подбородок и двигался в сторону спальни.
— Там кто-то есть, — прошипел младший.
— Девка, наверное. Мать, может.
— А если мужик?
— Был бы… он уже вышел на работу, — отрезал старший.
Он толкнул дверь плечом.
Комната была детская — обои с блеклыми медвежатами, ковер на полу, на подоконнике — разбросанные фломастеры, какие-то детские книжки. В кровати лежала девочка, лет шести. Спала крепко, поджав коленки, лицо уткнуто в подушку. Мягкая игрушка вывалилась на пол.
Старший склонился, послушал дыхание — ровное, глубокое.
— Спит, — буркнул он. — Маленькая. Но живой свидетель, мать её...
— Что, будить?
— Тащи в зал.
Он схватил одеяло, неаккуратно — девочка зашевелилась, но не проснулась. Взял её на руки, как мешок, и вышел обратно. Младший прикрыл за ним дверь, будто это что-то могло изменить. В зале они бросили девочку на старый диван. Та застонала, морщась от света — лицо её дрожало, глаза пока не открылись.
Старший выпрямился. Лицо у него было тёмное, как у волка, который знает — за ним охотятся. Он оглядел комнату. Всё здесь было простое: в углу — телевизор "Горизонт", рядом — фото в рамке, где вся семья: мужик в тельняшке, баба с ребёнком, мотоцикл — и всё это на фоне того самого дома. Под фотографией — полка с книгами. «Жизнь животных», «Кулинария», старый том Чехова. Пахло деревом, чуть сыростью и дымом — в доме, где по-настоящему живут.
— Ну что... — начал младший, но договорить не успел.
Дверь с хрустом распахнулась. Кто-то ввалился в дом с тяжёлым шагом.
Мужчина. Высокий, с квадратным лицом, в военной куртке. В руке — топор.
Секунда — и воздух в доме сгустился, как перед грозой.
************
— Вы кто такие, суки? — голос гремел в тесном помещении, и даже оконное стекло дрогнуло.
Мужик вошёл с порога, не суетясь, но с таким выражением лица, что стало ясно: тут шуток не будет.
Он был крепкий, плечистый, в камуфляжной куртке, засаленной, но добротной. Волосы коротко подстрижены, щеки небритые, взгляд тяжёлый, серый. От него пахло мазутом, холодом и табаком. Топор он держал в руке уверенно, как будто всю жизнь с ним прожил. Шаг — и доска под ногой треснула.
— Э, не кипишуй, мужик, — сказал один из зеков, тот, что моложе. Улыбнулся криво, руки поднял — вроде как мирно. — Мы свои. Местные.
— Какие вы нахрен местные? — голос стал тише, но только от этого опаснее. — Я тут всех по именам знаю. С рождения. Вы кто, уроды? Беглые, что ли? По ящику вчера ваши рожи показывали. Из зоны драпнули.
Наступила пауза. В ней было всё — и тревога, и страх, и то чувство, когда понимаеш, что назад дороги уже нет.
Старший зек достал нож. Лезвие блеснуло в свете лампочки под потолком. Младший начал обходить — медленно, вдоль стены, глядя в глаза мужику, как волк.
— Ну, раз узнал, — пробормотал тот, что с ножом, — теперь у нас выбора нет.
Дальше была секунда, которая растянулась, как целая вечность.
Затем — темнота.
Проснулся он от звука капельницы. Щёлк — капля. Щёлк — капля. Сухость во рту была такая, будто всю ночь ел песок. Веки не сразу открылись, словно были приклеены. В нос ударил запах больницы: спирт, йод, старая краска, чуть-чуть перегара откуда-то с соседней койки.
Он попытался пошевелить головой — отдалось болью в затылке. Закашлялся. Кто-то подошёл сбоку, тень склонилась.
— Очухался, — сказал кто-то. Голос мужской, спокойный, чуть хриплый.
В лицо ему смотрел милиционер — в форме, с кобурой на боку. Пиджак расстёгнут, галстук ослаблен, глаза уставшие.
— Вы кто?.. — прошептал он, глотая воздух.
— Участковый. Майор Потапов. В больнице вы, в районной. Два дня без сознания валялись.
Затем, с паузой:
— Чудом жив остались. По голове вам врезали... вашим же топором, между прочим.
Мужик прикрыл глаза. Обрывки всплывали — дверь, зеки, нож, дочь…
— Дочка где? — спросил он.
Милиционер отвёл взгляд. Пальцами потёр лоб.
— Там... нехорошо вышло.
Он не стал юлить, не стал придумывать. Просто покачал головой.
— Убили.
Боль вернулась не в голову — в грудь. Он хотел встать, но не смог. Руки дрожали. Хотел закричать, но горло сжалось.
— Я же... Я за ней пошёл. Я… — голос сломался.
Потапов сел на край койки, достал из кармана пачку «Примы», закурил.
— Вы не думайте. Мы их взяли. Того, что с ножом — насмерть. Второй в КПЗ сидит. Но... вы ж понимаете. Сколько бы мы ни ловили, пока законы такие, уроды будут выходить.
Он затянулся.
— Вас-то, честно, сначала мёртвым сочли. Скорая еле откачала. Череп — как фарш.
— Почему... почему я? Почему к нам?
— Так потому и. Дом крайний. Света почти не было. Они по лесу шли. С зоны в Сухарево сбежали. Бывшие чёрные. Один по статьям ещё и дикий, второй — шнырь, малолетка, но зверь. Они знали, что делать.
Потапов выдохнул дым в сторону.
— Я сам, знаешь, не спал потом. Жене сказал — давай с ребёнком к тёще. У нас что, сигнализации? Собаки? Кто нас защитит?
Повисло молчание. Только капала капельница.
— Слушай... — сказал майор. — А ты ведь держался. Пока не срубили — ты же одного успел порезать. Там вся комната в крови.
Мужик молчал. Глаза его были открыты, но не смотрели никуда. Только губы шевелились — будто повторяли что-то про себя, не вслух.
— Как тебя зовут-то помнишь, доктор сказал что можешь меня не узнать? — спросил Потапов.
— Олег. Олег Стахеев.
— Ну что, Олег... Врачи говорят, ходить скоро сможешь. Голова-то, конечно, теперь не та будет. Но жить можно. А остальное — сам решишь.
Он встал.
— Ты, если что, ко мне приходи. Я с начальством поговорю. Может, путёвку дадут, в Крым какой. Хоть немного забыть. Хотя... такие вещи не забываются.
Олег не ответил. Он смотрел в потолок. Там, среди разводов краски не было ни Бога, ни смысла. Только пустота.
***********
Олег вернулся на третий день. Машина брата довезла его до перекрёстка, дальше шёл пешком. Гравий под ногами был мокрым, мелкие камни прилипали к ботинкам. В канавах стояла талая вода. Небо низкое, серое, будто сажей закатали весь горизонт. Мелкий дождь моросил без остановки, и от этого казалось, что всё вокруг затянуто плёнкой — мутной, бесцветной, глухой.
Он шёл, не поднимая головы, будто нёс себя самого, как старую поклажу. Сердце било не в груди, а в затылке — там, где остался шрам, обшитый кривыми нитками и заклеенный пластырем. Деревня молчала. Не видно ни собак, ни людей. Дома — как коробки без жизни. Занавески не шелохнутся. Ставни прикрыты.
Дом стоял на том же месте, белый, с облупившимися краями кирпичей. Когда-то их клали ровно, по нитке, но время и сырость сделали своё. Ржавый козырёк над дверью провис, будто уставился вниз. На стене след от почтовой таблички — краска вокруг чуть темнее. Внутри крыльцо под ногой хрустнуло — гнилое, за зиму рассохлось.
Дверь не была заперта. Он толкнул её плечом, вошёл в темноту. Зал пах плесенью, затхлым бельём и чем-то кисло-гнилым — может, старыми тряпками или забытым мусором. Воздух стоял тяжёлый, в доме было тихо, как в склепе.
Он прошёл на кухню. Там пусто. Половина посуды исчезла. Скатерть снята. У стены валялась перевёрнутая табуретка. Под ней — детская кукла с вывернутой рукой, в грязном розовом платье. Обои в углу начали отходить от стены, в трещине показался кирпич.
Олег зашёл в спальню. На кровати — скомканное одеяло, рядом валяется карандаш. На подушке — клочок бумаги, вырванный из тетради. Почерк резкий, как будто писали, сдерживая злость.
«Олег. Мы с мамой уехали. Прости, но я не могу жить в этом доме. Всё у нас закончилось. Похороны были вчера. Нину похоронили за церковью. Крест поставили. Ты там не нужен. Береги себя. Валя.»
Он не перечитывал. Бумагу оставил на месте. Сел на край кровати, посмотрел в окно. Мелкий дождь капал по подоконнику, стекало по стеклу, словно кто-то стёр за ним мир — размытые деревья, расплывчатая дорога, никого живого.
Он поднялся, пошёл в кладовку. Там, на гвозде, висел чехол. Он снял его, расстегнул. Ружьё. Старенькая двустволка. Рукоять затёрта. Он сам с отцом точил к нему шомпол, чистил, разбирал. Зарядил обе гильзы, щёлкнул замком. Металл в руках был родным, надёжным.
Он сел у окна на табурет. Ружьё положил на колени. Потом поставил… стволы в рот. Металл холодный, как утренний лёд. Глаза смотрели в стену — пустую, без привычных фотографий. Там раньше висело фото семьи, теперь только гвоздь торчит.
Тихо щёлкнул телевизор. Олег включил его машинально. Хотел, чтобы хоть какой-то звук нарушил тишину. Из динамиков зашипели помехи. Картинка плавала, но через несколько секунд выровнялась. Женщина с жёсткой причёской, серьёзным лицом, зачитывала сводку.
«…в Ханты-Мансийском округе пропали двое детей. Местные добровольцы и сотрудники милиции ведут поиски. Особое внимание уделяется странным следам, найденным в глубине тайги. Следствие не исключает, что это связано с недавними побегами из колонии строгого режима…»
Олег медленно убрал стволы изо рта. Долго сидел неподвижно. Телевизор продолжал говорить, но слова сливались в гул. Он смотрел в окно. Капли на стекле ползли вниз, как будто время текло в обратную сторону.
Он поставил ружьё на пол. Разрядил. Патроны положил в коробку, запер. Закурил. Дым повис в комнате, не рассеиваясь. Отражение в окне — седой, уставший человек.
Он не знал, зачем остался. Не знал, что делать. Но понял одно — умирать сейчас нельзя. Что-то там, в тайге, снова начало дышать злобой.
*********
УАЗик грохотал на каждой кочке, будто хотел развалиться. Глушитель сипел, мотор натужно ревел. По бокам мелькали чёрные, мокрые деревья — ельник с берёзами, растущими так густо, что не видно было неба. Машина тряслась, как больной на лихорадке, но держалась. В кабине пахло бензином, старым маслом.
Олег сидел рядом с майором. Ладони лежали на коленях, взгляд — в стекло, но по сторонам он почти не смотрел. Мысли крутились, как вода в проруби: тяжёлые, без берега. Потапов вёл молча, чуть сгорбившись, с сигаретой в зубах. Водить он умел — даже по таким дорогам шёл без рывков, без шанса завязнуть, будто знал каждую корягу.
— Ты меня, значит, не помнишь совсем? — вдруг спросил майор, не отрывая взгляда от дороги.
Олег слегка повернул голову, будто из-под воды вынырнул.
— Нет. Лицо знакомое. А вотпочему... вспомнить не выходит.
— Я ж к тебе на рыбалку три года ездил. Помнишь, ещё с собакой ты был. Баян звали, кобеля твоего.
Помолчал, потом добавил:
— Голова — штука хрупкая. Забывается всё быстро. У нас один после удара думал, что он моряк. На полном серьёзе. Хотя работал слесарем на цемзаводе.
Олег кивнул. Сухо.
— Да, бывает.
УАЗик вильнул, чуть не съехав в канаву. Потапов ругнулся сквозь зубы.
— Мать его, опять этот поворот. Смотри, дальше лес пойдёт гуще. До той деревни ещё с полчаса по буеракам. Там и бабка ждёт.
— Кто она?
— Селючка. Одна из последних, кто не уехал. Вся деревня — пять домов. Остальные пустые. Она по грибы ходила, говорит — куртку детскую нашла. Розовую.
Олег нахмурился.
— Сколько времени дети пропали?
— Пятые сутки пошли. След потеряли вчера. А сегодня он снова всплыл — в сторону от основной зоны поиска, сюда. Что странно — ни одной зацепки. Как будто сквозь землю провалились.
— А охрана? Патрули?
— Лес огромный. Это тебе не парк. Тут троп, как в голове у шизофреника.
Они замолчали.
Лес начинал сгущаться. Мох под деревьями — густой, мокрый, почти чёрный. Между стволами, словно тени, то и дело промелькивали белёсые пятна коры. Пахло гнилью, хвоей, мокрыми корнями. Ветки цеплялись за кузов, как руки. Было чувство, будто кто-то всё время рядом, прячется.
Бабка встретила их у покосившегося крыльца. Куртка — и вправду детская, с пуговицами в виде мишек. Вся мокрая, один рукав оторван. Она держала её на вытянутой руке.
— Вон там, за поляной, — сказала она. — Я за грибами шла, вижу — висит на сучке. А под ним следы, будто ноги детские. Но не одна. Сразу несколько.
— А взрослые? — спросил Потапов.
— Были и большие. Только уж больно рваные. Как будто бежали.
Бабка показала им путь. Через завал, по старой тропе. Там уже густой лес начинался.
Они пошли. Олег шёл первым. Под ногами — грязь, перемешанная с гнилыми листьями. Каждое движение отдавалось чавканьем. Сапоги тонули по щиколотку. Иногда приходилось хвататься за деревья, чтобы не соскользнуть. Потапов позади, бурчал:
— Ещё бы дождик. Для полноты картины. Проклятая весна...
Вскоре подошли к реке — мелкая, но быстрая. Через неё — поваленное дерево. Давно упало, кора слезла, торчали скользкие обрубки сучьев.
— По нему? — спросил Олег.
— А куда деваться. Разуваться тут — смерть ногам, вода ледяная.
Они переправились. Олег пошёл первым, держа равновесие, как канатоходец. Внизу вода шумела, пена билась о коряги. Потапов за ним, медленно, матерясь себе под нос.
С другой стороны пошёл другой лес. Темнее. Тише. Под ногами — всё тот же мокрый мох, корни, скользкие листья. И запах — хуже. Что-то старое, гнилое. Как в подвале.
Они свернули за кусты — и тут оба остановились.
На земле лежали два тела.
Мужики. Одежда в клочья, лица не видно. На груди — следы порезов, на руках — синяки. Один валялся лицом вниз, другой — на боку. У обоих были вырезаны глаза. Как будто не просто убили, а искали что-то. Или вырезали ради чего-то.
Потапов сел на корточки, глянул:
— Это беглые. Сто процентов. По наколкам видно. Вот этот — из группы, о которой говорили. Те, что с тобой были — их двое. А сбежало четверо.
Олег не отвечал. Он смотрел на тела, на траву, помятую вокруг, на кусты, где запёкшаяся кровь висела на листьях, будто ягоды. Потом медленно поднял взгляд в сторону леса.
— Они не просто убежали, — сказал он. — Они кого-то в лесу встретили.
Потапов выпрямился.
— Или кто-то встретил их. Вопрос — кто.
— Не человек, — сказал Олег. — Человек так не делает. Я уже понял что тварей в человеческом обличии полно.
Они стояли молча, слушая, как из чащи доносится капель дождя и какой-то еле слышный треск — может, белка, может, что-то другое. Но оба подумали: дальше будет только хуже.
**************
Болото началось незаметно. Сначала под ногами просто захлюпало. Потом между кочек пошли зеркальные лужи, в которых отражались ветки. Трава полегла, как будто её кто-то вытаптывал с утра. Запах стал густой, тяжелый, разложилась какая-то старая органика, оставшаяся ещё с осени.
Олег остановился и присел, коснулся земли рукой. Тина.
— Болото, — сказал он тихо. — Дальше идти нельзя. Затянет.
Потапов шагнул рядом, глянул по сторонам.
— Ещё бы полкилометра, и мы бы их нагнали, — проворчал. — Слушай, Стахеев, давай назад. До темноты надо успеть. А то потом фонарём только комаров соберём на рожи.
Тайга вокруг темнела — небо серело, сквозь деревья прорывался тусклый свет. Тени сдвигались, как будто лес дышал. Ни птиц, ни звуков. Только редкие капели с ветки — и собственные шаги.
Развернулись. Шли молча, каждый по тропе, которую только что сами же пробили. Земля хлюпала. Пару раз оступились— грязь лезла в сапоги.
И вдруг — звук.
Тонкий, жалобный.
Словно кто-то всхлипывал.
Они остановились одновременно. Слева, за камышами, между чахлыми берёзами.
— Ты слышал? — Олег вскинул голову.
Потапов уже снимал с плеча карабин. Прислушался.
— Ребёнок. Живой.
Они пошли к звуку, медленно, через камыш. Олег шагал первым, раздвигая стебли руками, сапоги утопали в жиже. Ветер шевелил верхушки — камыши шептались шелесят листьями. В гуще трава была сломана.
И тут он увидел.
Девочка сидела, поджав ноги, обхватив себя руками. Куртки не было. Одна рубашонка, промокшая, грязная. Лицо в пятнах, нос течёт соплями, волосы слиплись от влаги. Рядом — мальчик, чуть старше. Держит её за плечо, сам дрожит, но не плачет. Просто смотрит. Глаза как стекло. Они были живы, но всё, что можно было вытравить из ребёнка за эти дни — из них уже вытекло.
— Всё, всё, тихо… — Олег присел рядом, осторожно протянул руку. — Я тебя не обижу. Мы свои. Пошли домой, слышишь?
Мальчик кивнул. Девочка посмотрела на него, потом снова на Олега.
Потапов подошёл сзади, тяжело дыша:
— Надо срочно к бабке. Если простыли— всё, воспаление обеспечено. Они ж тут ночевали. А может и не одни сутки.
Олег взял девочку на руки. Лёгкая, будто пустая, как тряпичная кукла. Вся ледяная, промокшая до нитки. Мальчик сам пошёл, прижавшись к руке Потапова.
Шли быстро, обратно, не сбиваясь, почти бегом. Солнце уже спряталось — над лесом лежал только тяжёлый, серо-голубой сумрак.
У избы бабка уже ждала. Вышла, глаза прищурены.
— Нашли? — крикнула. — Живые?
— Живые, — ответил Потапов. — Но продрогли. Надо бы разместить, обогреть.
— Проходите. У меня печь топится. Я на всякий случай крошку хлеба оставила.
Внутри у неё было тепло. Пахло старым воском, тёплым молоком, варёным картофелем. Стены почернели от времени, пол скрипел, но на печке лежали тёплые одеяла. Девочку бабка укутала, как младенца.
— Вот, бедняжка… Господи, босая почти… Вы где их нашли?
— Камыши. Прямо у болота. Сидели вдвоём, мокрые. — сказал Потапов. — Девочка — без куртки. Видимо, ту саму, розовую, и нашла ты.
— Да … бедняжки они, глянь... как же они выжили-то?
Олег стоял у окна, смотрел в темноту.
— Кто-то с ними был. Или до какого-то момента был. В лесу нашли двоих — порваны, как после зверя. И глаза вырезаны. Чертовщина какая, может поссорились. Давайте только детей щас не донимать и так натерпелись.
Бабка перекрестилась.
— Господи, опять… Да что ж у нас за тайга-то… Раньше тоже говорили, будто есть там старая деревня, где люди пропадают. Только все смеялись.
— Не смешно уже, — глухо сказал Потапов. — Завтра выдвигаемся дальше. А детей… ты приютишь?
— Конечно приючу. У меня и кроватка есть, ещё от правнучки осталась. Главное — чтобы дожили до утра без температуры. Лечить то нечем. Я вон на травах, но это ж так старческое баловство.
Олег подошёл к печке, сел на табурет. Мальчик уже задремал, уткнувшись в подушку. Девочка тоже спала крепко, уткнувшись носом в одеяло.
Он вытер лицо ладонью, тыльной стороной — словно стирал с себя слой. Потапов поставил карабин в угол.
— Вот скажи, Стахеев, — сказал он тихо, — ты что чувствуешь?
Олег посмотрел на него. Молча. Потом, не сразу, ответил:
— Что всё только начинается. И что то, что в лесу, — не случайность. Это что-то… старое. Такое, чего не должно быть. Но оно есть.
Потапов кивнул. Зажёг сигарету, выдохнул дым к потолку.
— Эко тебя приложило…Завтра пойдём до конца. Я вот думаю передрались зеки, чео то не поделили.
В избе стало совсем тихо. Только потрескивала печь, и где-то в углу тикали старые часы — с таким звуком, будто отмеряли последние секунды перед чем-то важным.
*******************
Ночь навалилась как сажа — тяжёлая, вязкая. Тайга за окном молчала, будто сама затаилась. В избе тепло, печка гудела. В комнате спали дети, печи рядом на лавке подремывал Олег, укутавшись в старый плед. Потапов сидел в кресле у двери, со снятой кобурой пистолета на коленях. Он давно уже научился дремать как милиционер, который видел всякое и знал: если хочешь выжить — спи по краю.
Что-то его разбудило. Не звук даже, скорее ощущение. Вроде бы ничего особенного, просто прохладный сквозняк по ногам — но печь-то топится. Потапов поднял голову, глянул на дверь: закрыта. Потом на окна: занавеска чуть колыхнулась.
Он встал бесшумно, пальцами нащупал рукоять пистолета, шагнул в сторону комнаты где были дети. И застыл.
Бабка стояла возле детей. В ночной рубахе, с распущенными седыми волосами, и с ножом в руке. Лезвие блестело в свете из-под двери печи. Она наклонилась над девочкой, и тихо приговаривала, чуть ли не мурлыкала:
— Вот и славно вернулись, голубчики... А то убежали от бабушки... Нельзя от бабушки бегать...
Голос её был чужим. Не старческий, не бабушкин. Сухой, с каким-то влажным сипом в конце каждой фразы. Как будто гниющий мешок говорил. Речь плыла, будто не она сама думала, а кто-то другой шевелился у неё под языком.
— Эй! — выдохнул Потапов. — Ты что творишь, мать?
Она не вздрогнула. Просто медленно повернула голову. Глаза её были белёсые, без зрачков. Лицо — чужое. Не просто морщинистое, а будто обожжённое, сухое, натянутое на череп. Кожа на шее трескалась, как старый пергамент.
— Не мешай, — сказала она. — Надо вернуть. Они не ваши. Их звали...
В это время Олег вскочил, схватил ружьё, навёл. Потапов уже поднял пистолет. Но бабка вдруг резко рухнула на колени, завыла, выгнув спину. Изо рта хлынула чёрная жижа, как гнилая смола. По полу она расползалась, шипела, оставляя чёрные едкие пятна на досках.
— Что за херня?.. — только и успел сказать Потапов.
И тут из темноты за окнами пошли звуки.
Тихие шаги. Не торопливые. Сухие. По опавшим листьям, по мокрой земле.
Олег подбежал к окну, отдёрнул занавеску.
Фонарь под потолком освещал двор. В жёлтом свете — силуэты. Десятки. Высокие, низкие, перекошенные. Они стояли почти вплотную, вперевалку. На головах у некоторых — капоры, как у старообрядцев. У других — ничего. Только чёрные пустые глазницы и кожа, как пергамент, натянутая на кости. Лица — мёртвые, сухие... Будто мумии болотные, вылезшие из-под земли.
— Погляди… — прошептал Потапов.
— Это не люди, — выдохнул Олег. — Они… они не живые. Они... без глаз.
Один из силуэтов подошёл ближе. У него был деревянный крест в руке, грубый, с треснутым черепом под открывшейся оголённой без кожи костью. Другой нёс связку пеньковых верёвок. Третий... третий держал младенца. Или нечто, что было когда-то младенцем. Оно извивалось в серой тряпке.
— За детьми пришли... — прошептал Олег.
— Чушь! — рявкнул Потапов, но голос предал его. Он был бледен. Лицо в каплях пота. — Это сектанты. Или ещё хуже.
Снаружи заскрипела дверь. Она начала медленно открываться.
Потапов выстрелил первым. Пуля ударила в косяк — всё-таки рука дрогнула. Олег поднял двустволку, пальнул в окно. Стекло разлетелось. Вопль. Кто-то упал.
— В угол! — крикнул Потапов. — Дети в угол, за печку! Не подпускай!
Дети уже кричали. Мальчик прижал сестру, трясся, но не отпустил.
Фигура в проёме метнулась — Потапов стрельнул снова. Упал. Но за первым вошли ещё двое. Один схватил табуретку, бросил. Пуля прошила ему грудь, но он шёл — медленно, как старый танк, ломая всё на пути.
— Они не чувствуют боли! — закричал Олег. — Рубить или жечь надо!
— Чё ты несёшь, мать твою?! — заорал Потапов. — Заряжай! Заряжай!
Олег рванулся к сумке. Патроны насыпал прямо на стол. Ружьё щёлкнуло, вставил, выстрел. Одно из существ дернулось, рухнуло, но тело продолжало ползти.
Потапов схватил бабкину керосиновую лампу состола, швырнул в проход. Вспышка. Пламя. Один из мертвецов загорелся — запах палёной кожи, костей, жира.
— Горят, падлы! — выкрикнул майор. — Горят!
Олег схватил одеяло, обмотал девочку, кивнул мальчику.
— К чёрту всё, прорвёмся! На задний ход! В сарай — там двери ещё не выломали!
Потапов прикрывал. У него оставалось три патрона. В руке нож. С лица капала кровь — порез, глубокий.
— Успеем. Только не ссым, понял? Ты ж фронтовик по натуре, Стахеев. Не сдохнешь ты в этой избе.
— Мы все в тайге сдохнем, если до машины не доберемся, — ответил Олег, прижав девочку.
Они прорвались в заднюю часть. Там — сарай, бочка, бревно. Открытая калитка.
Мерзкие покойники медленно шли следом. Из тьмы, из-за деревьев. Без слов. Без криков. Только шаги. Только преследование.
Но теперь — с огнём за спиной. Дом догорал, крыша осела. Пламя освещало лес, вырывая из темноты мертвецов. Некоторые отступили. И стояли. Не двигаясь.
Дети дрожали. Потапов стоял, хрипя, пистолет на взводе. Олег рядом, руки в крови.
— Они не уйдут, — сказал он. — Они будут рыскать. Я тут останусь вы в машину давайте. Как еще я не знаю.
Потапов вытер кровь стекающую по брови. Потом сказал:
— Вместе пошли. Хватит тут героя строить из себя. Понятно ты смерти ищешь. Но давай только не так.
******
Двигались быстро, не разбирая дороги. Потапов за рулём, зубами сжал губу, будто так легче сосредоточиться. Глаза бегали между стеклом и зеркалом. УАЗ скакал по кочкам, по грязи, цеплялся пузом о корни. Фары вырывали из темноты куски тайги, отражаясь в мокрых стволах деревьев.
Олег сзади держал девочку, прижимая к себе. Она не дрожала — была тиха, послушна. Дышала ровно. Как будто всё, что случилось — часть какой-то дикой игры, из которой она просто ждёт выхода.
Потапов обернулся на секунду:
— Держись крепче! Тут подъём глинистый, нас может потащить!
УАЗ рванул в горку. Грязь под колёсами захлюпала, задняя ось заскользила. Потапов рванул рулём, дал газу, но машину повело — сначала медленно, потом резче.
— ЛЯТЬ! — только и успел сказать он.
Колёса потеряли сцепление. Машина встала на бок, резко клюнула вниз и пошла кувыркаться. Первый оборот — гром, треск стекла. Второй — потолок ударил по земле, всплеск грязи в салон. Третий — и всё застыло.
Тишина.
Олег пришёл в себя от боли в руке. В левой. Он не чувствовал пальцев. Попытался сесть — прострелило бок, дыхание перехватило. Лоб расшиблен, кровь капала на куртку.
Перед глазами — мятая приборная панель, вывихнутая дверь, разбитое лобовое. Потапов сидел вперёд, затянутый ремнём, голова под странным углом, глаза открыты, но пустые.
Девочка была рядом. Прижата между сиденьями. Живая.
— Ты… ты как?.. — прошептал он, но не дождался ответа.
Из заднего стекла, разбитого и полузакрытого вещами, вывалилось что то. Рядом — следы. Кто-то выпал из машины во время кувырка. Мальчик. Он лежал в стороне, лицом вниз, без движения.
Олег попытался открыть дверь, но она заела. Кость в руке — торчала. Выглядело это мерзко: кожа разорвана, белая щепка излома наружу. Но адреналин глушил страх. Он навалился на дверь плечом.
Раз! Щелчок. Замок сдался.
Он вылез наружу. Грязь болотная хлюпнула, скользкая, вонючая. Всё тело гудело, колени дрожали. Он пополз к девочке, осторожно достал её из салона. Она не сопротивлялась.
Они сидели у капота. Вокруг — темнота. Мёртвая тишина. Лишь дождь моросил по траве. Но потом — шорохи. Хруст. Хриплое, щёлкающее дыхание.
Олег обнял девочку, прижал её к себе.
— Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо… Я с тобой. Я не дам тебя в обиду.
Он говорил это, даже зная, снова не может контролировать ситуацию как тогда дома.. Но хотел, чтобы она будучи рядом услышал его слова, пока это ещё возможно.
Она молчала. Но вдруг подняла голову. И посмотрела на него.
Он вздрогнул.
Там не было глаз. Пустые ямы, как у тех, что шли за ними.
— Ну вот и всё, — сказала она. Голос её был не детский. В нём что-то шелестело, как черви в земле. — Как с вами было интересно играть. Но всему приходит конец.
Он хотел отстраниться, но тело не слушалось. Она держала его крепко. Слишком крепко для своих размеров.
— Теперь и твоё время подошло. Я отправлю тебя к дочурке. Поболтать.
Она засмеялась. Тихо. Как будто весело.
И в этот момент из чащи начали выползать силуэты. Они были рядом. Шевелились, скрипели, тянули руки. Их лица были пустыми. Их рты раскрывались без звука. И только тьма глядела из их глазниц.
А рядом — девочка. Та, которую он держал.
Он понял: смерть — не всегда худшее. Худшее — не понимать, где она начинается. И кому ты, чёрт побери, доверился в последний раз.