Исканян Жорж
Мне в жизни чертовски повезло! Оглядываясь назад с высоты прожитых лет, я полностью удовлетворен и спокоен, именно так ее и нужно было прожить! Были, конечно, по дороге, некоторые острые предметы, на которые наступал, но после этого я внимательнее смотрел на дорогу.
Школу я закончил в 1966 году. Шестидесятые были в самом разгаре! Битлы и Роллинги, масса других популярных ансамблей, певцов и певиц, появлявшихся в то время, как грибы грибной осенью. Правда послушать их можно было только на коротких волнах радиоприемников или по Голосу Америки. Жизнь моя протекала на Октябрьском поле. Замечательный район, скажу я вам! Здесь жили в основном старшие офицеры с семьями, может быть и оттого, что рядом была военная академия. Магазины назывались военторгами. У многих моих друзей и приятелей отцы были военными. Мой отчим был полковником медицинской службы и возглавлял военную поликлинику N6. Мама преподавала французский и немецкий языки во французской школе, а еще и латынь в медучилище. Оба отлично знали, что такое война, особенно отчим, который прошел и финскую, и Отечественную, от звонка до звонка (включая блокадный Ленинград). Он имел солидные боевые награды, ордена Красного знамени, Красную звезду и Отечественной войны и медали. Иногда вспоминал различные интересные эпизоды, один из которых я отлично помню.
Шла Финская война. Зима. В большой землянке, которую наши бойцы благоустроили, как могли, располагалась и комнатка военврача, капитана Пожарского Николая Ивановича (моего отчима). Поздно ночью капитан проснулся по малой нужде и решил выйти из землянки, чтобы заодно подышать свежим воздухом. Он прошел аккуратно, в полутьме, между спящими бойцами, стараясь не задеть случайно, едва светившую керосиновую лампу, стоявшую на столе и выбравшись из помещения наружу, с удовольствием вдохнул полной грудью чистый морозный воздух. От яркой луны было светло, как днем. Сделав свое дело, он поискал глазами часового и увидел его, мирно спящего в сугробе, у сосны. Выругавшись про себя и обдумывая на ходу, как лучше наказать этого разгильдяя, он подошел к спящему и резко скомандовал:
- Часовой, встать!
Никакой реакции в ответ.
Капитан уже разозлился по-настоящему. Это уже тянуло на трибунал. Прихватив спящего за плечо, он резко тряхнул его к себе, прикрикнув:
- Встать, я сказал!
Боец послушно откинулся на спину с открытыми, застывшими глазами, устремленными в небо. Он был мертв. Стояла идеальная тишина и капитана охватил страх. Оглянувшись по сторонам и не обнаружив ничего подозрительного, он быстро направился к землянке. Забежав внутрь помещения, громко крикнул:
- Тревога, в ружье! Тревога!
Ответом было жуткое молчание. Страшная догадка, словно током, пронзила его и пытаясь отогнать ее, он, взяв лампу со стола, с надеждой подошел к ближайшему к нему бойцу и приблизив к нему керосинку, остолбенел - боец был мертв. Военврач лихорадочно передвигался по землянке от одного бойца к другому, но картина везде была одинакова, смерть. Вся землянка была вырезана финскими диверсантами. В живых остался только он один!
Николай Иванович так и не смог понять, почему его не тронули? На двери в его коморку висела плащ-палатка, а на ней, сверху, санитарная сумка с красным крестом. Может быть, не заметили двери в потемках? Или пожалели врача?
Но, спустя всего лишь месяц, в аналогичной ситуации, при утреннем налете диверсантов, часовой успел выстрелить, и землянка молниеносно поднялась в ружье, наслышанная от военврача о предыдущей трагедии. Половина личного состава была из моряков балтийцев, в том числе и ординарец военврача, здоровенный матрос, Сашка.
Фины уже были у землянки и началась рукопашная. Когда капитан выскочил наружу, схватка была в самом разгаре и первого, кого он увидел, это здоровенного фина в белом маскировочном костюме, бежавшего к нему с ножом. Капитан, от пояса, послал ему навстречу несколько пуль из своего пистолета ТТ. Фин, словно споткнувшись, грохнулся на утоптанный снег, громко причитая что-то по-фински и в тот же момент офицер почувствовал тупой удар в правый бок. Резко повернувшись, он увидел рядом с собой перекошенное злобой лицо фина, который и всадил свой нож ему выше бедра. Фин отлично видел санитарную сумку с крестом на офицере, но это его не остановило и он, вытащив нож из раны, замахнулся чтобы на этот раз ударить в шею. Капитан, не чувствуя боли, интуитивно схватил фина правой рукой за его руку с зажатым в ней ножом, а левой рукой за голое лезвие ножа. От ярости, злобы и желания жить он, приложив все свои силы, сломал клинок у самой ручки. Фин был в шоке, а когда пришел в себя, то увидел около своей головы ствол Сашкиного автомата ППШ. Это было последнее, что он увидел в своей жизни.
Отчим дошел до Берлина, а войну закончил майором.
Когда он отучился в академии, его назначили начальником санитарного поезда. Во время венгерского восстания отчим на своем поезде, под обстрелом, вывозил наших раненых солдат и офицеров из Будапешта.
Поезд каждый год должен был проходить техобслуживание и текущий ремонт, для чего состав перегоняли в Днепропетровский ВРЗ (Вагонно Ремонтный Завод).
Там он находился месяц. При поезде было подразделение бойцов, своя кухня и конечно госпиталь с операционной.
В свободное время солдаты ловили сетью рыбу в Днепре, купались, загорали. Класс!
Офицеры ходили на танцы в парк Шевченко.
Там моя мама с ним и познакомилась. Николай Иванович был уже подполковником и имел служебную жилплощадь в Москве.
Когда солдаты санитарного поезда, всем составом, помогли отстроить сгоревший во время войны дом, моя бабушка убедила дочку бросить журавля в небе (моего отца, который поехал в Ереван чтобы подготовить все к приезду семьи), а ухватить синицу, которая хоть и на 17 лет старше, зато в руке. Обо мне, конечно, никто не подумал, а вернее решили, что подумают потом, попозже и уехали, оставив меня в Днепропетровске с бабушкой и родственниками, а чтобы я не дергался, отчим купил мне велосипед, что по тем временам, приравнивалось к машине. Я гонял на нем целыми днями, постепенно забывая и отчима, и Москву, и маму. Начал ходить в русскую школу и уже привык к этой жизни, когда внезапно приехала моя мама и мы стали жить в Москве. Шел 1957 год.
И все бы было великолепно, если бы не одно "но", которое напрочь испортило все мое взросление.
Николай Иванович был очень умным, суперинтеллигентным, весьма общительным и уважаемым человеком, НО он меня просто ненавидел!
По любому маломальскому поводу этот интеллигент порол меня офицерским ремнем до кровавых полос. Мама пыталась вмешиваться, но всегда отступала после его резких выпадов. Конечно же я не был подарком. Учился отвратительно, доводив маму до истерик. Учителя (некоторые) говорили маме, чтобы успокоить, что тюрьма по мне давно плачет, хотя я был очень даже не хуже других. Между прочим, не курил, не выпивал, не воровал... Все эти три порока были широко развиты среди ребят моего поколения и чудо, что я не скатился на эту дорожку.
Учителя, кроме исторички, которая относилась ко мне великолепно, исправно писали мне в дневник замечания, типа: Разговаривал на уроке; Бегал по коридору; Сорвал урок математики, подравшись с одноклассником; Бросил чернильницу в окно; и т. п.
Раньше, в конце недели, классный руководитель, ставила в дневник оценку за поведение. Мои оценки 2 и 3. Редко 4. Когда маму вызывали в школу, отчим меня порол. Ему это доставляло удовольствие. Когда бьют за дело, не так обидно, но он ведь, паразит, хлестал и не разбираясь, прав я или нет.
Однажды, когда я пришел со двора и сел ужинать, в нашу дверь позвонили. Мама пошла открывать. На пороге стояла толпа общественников во главе с активисткой из третьего подъезда, которая прямо с порога пошла в атаку:
- А вы знаете, что ваш сын, час назад, взрывал патроны в костре рядом с тротуаром, по которому ходили люди? А на замечания взрослых грубил и выражался. Примите меры или мы их сами примем.
Мама сказала, что разберется и они ушли, продолжая громко возмущаться. Отчим все слышал, поэтому стал доставать свой ремень. Я клялся и божился, что вообще не знаю ни про какой костер и все это время гонял в футбол, но Николай Иванович, без разговоров, отхлестал меня по спине и ниже. Я плакал от обиды и несправедливости. Я желал ему смерти. Я ненавидел маму за то, что она позволила такое. Родители не обсуждали произошедшее. Вдруг раздался длинный звонок в дверь. Мама посмотрела в глазок и сказала отчиму, что это опять та же делегация. Тот взял меня за шею, подвел к двери и задрав мою рубашку и развернув спиной вперед, открыл дверь. Галдящая толпа, увидев красные рубцы на моей спине, разом замолчала. Отчим сказал им строго: - Он свое получил, думаю, что больше так делать не будет.
Активистка испуганно и смущенно пролепетала:
- Ой! А мы пришли сказать, что произошла нелепая ошибка, вашего сына там не было, это был другой парень, просто девочка напутала. Как жалко!
И они гурьбой устремились вниз по лестнице, как будто стараясь убежать от самих себя - тех, которые приходили 10 минут назад.
Мама вскрикнула: - Коля, что же ты наделал? Как такое возможно?
Коля проворчал: - Замолчи! Ему полезно! Не помешает...
По прошествии многих лет я понял его такое отношение ко мне. Оказалось, что воспитание чужого ребёнка это архисложное дело! А если еще родится твой ребенок, тогда сложнее вдвойне. Я сам оказался в такой же ситуации, когда женился на женщине с ребенком четырех лет. Но отлично запомнив все свои ощущения от несправедливости и обиды, допущенные моим отчимом, я вел себя абсолютно по-другому, стараясь не давать ни малейшего повода этому ребенку усомниться в моей объективности отношения к нему. Поэтому он и считает до сих пор меня свои отцом, чем я горжусь. И его отношения с братом, родившемся в совместном браке, истинно братские.
Соглашаясь вступить в отношения с женщиной, у которой есть ребенок, мой всем совет, сто раз подумать и взвесить, прежде чем решитесь на совместное проживание, в браке ли официальном или в гражданском...
Это очень тяжелая и ответственная миссия!
Ребенок то не виноват в том, что он родился и что теперь вы решили (НЕ ОН) жить вместе. Помните об этом!
Самое странное, что все друзья и коллеги по работе считали отчима очень мягким, душевным и легко ранимым человеком. У него, кстати, был сын от первого брака, Владимир, живший в Питере и учившийся в Архитектурном. Отличный парень! Приезжал к нам периодически. Мы с ним гуляли по Москве, много беседовали. Меня все подмывало спросить, знает ли он, каков его отец на самом деле? Но я так и не решился. Зачем портить сыну впечатление об отце, пускай он для него останется замечательным и справедливым.
Ненависть порождает ненависть! Я отчима тихо ненавидел.
Однажды, будучи в очередной раз на моей родине, в нашем родном доме, где прошло мое детство, в Днепропетровске, я залез на чердак и стал перебирать старый хлам, сложенный в мешки. На глаза мне попалась большая пачка писем, перевязанная синей лентой. Мне стало интересно, и я достал одно. Меня словно поразило молнией. Это были письма моего отца, все! В каждом письме он умолял мою любимую, самую добрую на свете, бабушку, передать его письмо Вале, его законной жене. Из этих писем я понял, что бабушка написала ему, когда он устроился в Ереване и подготовил все к приезду семьи, о том, чтобы Валю и сына он больше не искал, они уехали в другой город и теперь у нее новая семья с новым мужем. Отец слезно просил дать адрес, чтобы увидеться хотя бы со мной, но бабушка отказывала снова и снова. И я понял, кто стал разлучником в моей семье. Бабушка решила все сама и делала и дальше все для того, чтобы моя мама и мой отец больше никогда не встретились.
Когда я ей рассказывал, как мне живется с новым папой, она плакала и крестилась, прося у Господа прощения за свои грехи.
А я взял и написал письмо на адрес, указанный на конверте. Я написал, как мне живется в моей семье, о том, что помню нашу последнюю встречу, когда мне было четыре года.
Про письма и свое письмо я не рассказал никому.
Прошло два или три года, не помню точно.
Однажды, когда я учился уже в выпускном десятом классе, у нас проходил киноурок по географии. Посреди урока дверь в класс приоткрылась и женский голос крикнул: - Исканян, к тебе пришли, выйди пожалуйста!
Наверное, мама́н (так я называл мою маму), что-нибудь забыла.
Я вышел в большой школьный коридор, огляделся. Никого, кроме стоявшего у окна мужчины. Выше среднего роста, с копной аккуратно уложенных абсолютно седых волос, красивым, загорелым лицом с идеально подстриженными тонкими усами, спортивного телосложения, в модном, светлом костюме он пронзительно смотрел на меня. И этот взгляд потряс меня до самого сердца, до самых дальних уголков моего мозга. Отец!
Мы бросились навстречу друг другу и сжали в объятиях, оба плакали. 13 лет мы не виделись!
И закрутилось все, завертелось!
Отец остановился в гостинице Центральная. Мы ходили в ресторан и рассказывали обо всем друг другу без умолку. Отец был женат и имел двух детей, мальчика и девочку. Жил он в Ереване. Там же жили и мои многочисленные родственники, которые ждали моего приезда с нетерпением.
Когда я прилетел первый раз в августе 1966 года, выйдя на трап, услышал громкий возбужденный гул толпы, как будто встречали Леонида Ильича Брежнева. Но это встречали меня! Родственников собралось около сотни человек и всем меня представляли: - Это Жорик, сын Акопа, из Москвы...
Две недели мы ездили с визитами, по несколько визитов в день, отдавая дань уважения каждому, с богатыми застольями, с тостами и речами, с поцелуями и объятиями.
Особенно мне запомнился один визит! Он до сих пор в моем сердце, и я не устаю приводить его тем армянам, которые хотят отвернуться от России.
Мы приехали в гости к каким-то дальним родственникам. Когда уже готовились сесть за стол, из соседней комнаты открылась широкая дверь и на инвалидной коляске вывезли очень милую древнюю старушку, одетую во все черное. Но старушка была в светлом уме и в доброй памяти. По-русски она не говорила, поэтому ей переводили. Подъехав ко мне, она внимательно посмотрела мне в глаза и спросила кто я и откуда. Ей сказали, что это Жорик, сын Акопа. Что он из Москвы прилетел.
И тут бабушка словно встрепенулась и помолодела, глаза ее заблестели, и она стала быстро говорить, эмоционально, давно наболевшее и волнующее ее сознание. Затем схватила мою руку и стала целовать. Слезы катились по ее щекам. Она все говорила, а я ничего не мог понять. Но мне перевели. Узнав, что я из России, бабушка благодарила меня, и в моем лице всю Россию за то, что в 1915 году, ее, молодую девушку, вместе с семьей и другими семьями, спасли от верной турецкой смерти русские солдаты. Они отбили их у турок, которые уже собирались их расстрелять. Бабушка плакала и причитала, какие замечательные и добрые русские воины! Они и накормили армян и потом еды им с собой дали и лекарства. Она всю свою жизнь молится за тех солдат и за Россию и детям своим, и внукам наказала помнить о тех, кто пришел армянам на помощь, кто спас их от смерти.
Жаль, что память человеческая короткая!
Николай Иванович умер от онкологии.
После восьмого класса я запретил ему поднимать на меня руку и как ни странно, мы стали более мирно сосуществовать. Когда я женился в первый раз, ему очень понравилась моя жена, Людмила. Мы частенько, по приезду к маме в гости, где жила и моя сестра, Татьяна, садились играть в карты, в дурака. Отчим в паре с Людмилой, а я с маман. Постоянно их обыгрывали, и отчим всегда успокаивал мою супругу: - Людочка, не переживай! Это ведь хохлы, а там, где прошел хохол, еврей заплачет!
И мне уже не верилось, что этот больной, душевный человек всего лишь несколько лет назад, изводил меня своими придирками и наказаниями. Но я на него абсолютно не в обиде! Скажу больше, я даже гордился его боевым прошлым! Когда он умер, я написал письмо в редакцию газеты Красная звезда о боевом прошлом Пожарского Николая Ивановича. В ответном письме они посоветовали, чтобы он сам к ним приехал, но ехать уже было некому.
Предыдущая часть:
Продолжение: