Это случилось в Вашингтоне зимой 2022-го.
Лед «Кэпитал Уан Арены» вздрогнул, когда Овечкин, будто разъяренный медведь, рванул к воротам «Питтсбурга». Три защитника бросились на него, как стая голодных псов, но он уже занес клюшку — тот самый фирменный замах, от которого у болельщиков мурашки бегут по спине. Удар. Свист. Сетка взметнулась, словно её ударили током. 767-я шайба в НХЛ. До рекорда Уэйна Гретцки — легенды, чье имя в хоккее произносят шепотом, — осталось всего 134 шайбы. Трибуны взорвались рёвом, но Овечкин не улыбнулся. Просто шлёпнул ладонью по стеклу, за которым сидели русские эмигранты с флагами, и прошипел что-то по-русски. Позже я спросил переводчика:
«Что он сказал?»
Тот замялся:
«Типа… "Это для отца"».
А начиналось всё в московском дворе, где маленький Саша, сын олимпийской чемпионки по баскетболу и футболиста, впервые взял в руки клюшку.
Не ту, что покупают в магазинах, а самодельную — отец обрезал взрослую, обмотал изолентой и сказал:
«Бей так, чтобы стекла звенели».
Он и бил. Соседи жаловались, что мальчишка крушит всё вокруг, но родители лишь смеялись:
«Вырастет — будет Крутом бить!».
Они и не догадывались, что воспитывают не просто спортсмена, а человека, который перепишет историю хоккея.
В десять лет он попал в школу «Динамо».
Тренеры сразу поняли: этот парень — стихия. На льду он носился как ураган, сметая всех на пути, но стоило заставить его бегать круги или отжиматься, начинался бунт.
«Скучно! — орал Саша, швыряя коньки. — Дайте шайбу, я забивать буду!».
Его выгоняли с тренировок, но на следующее утро он уже стоял у ворот, упёртый, как танк.
«Он играл, будто за каждую шайбу ему обещали велосипед»,
— вспоминает первый тренер Виктор Васильев. В 17 лет Овечкин взорвал чемпионат России. В матче против «Ак Барса» он проехал от своих ворот, обвел трёх защитников и всадил шайбу верхним броском. Зинэтула Билялетдинов, тренер соперников, выскочил на лёд, крича:
«Да вы натурального монстра вырастили!».
Когда скауты «Вашингтон Кэпиталз» увидели запись того гола, они 20 раз перематывали плёнку.
«Это невозможно, — бормотал главный менеджер. — Он играет, будто у него в жилах течёт русское ракетное топливо».
В 2005-м Овечкина выбрали под первым номером драфта. Америка ждала нового героя, но вместо улыбчивого супермена получила русского медведя с клюшкой вместо когтей. Он не говорил по-английски, забивал чаще, чем улыбался, и на вопрос
«Как вам Штаты?»
отвечал:
«Холодно. Лёд как в Москве».
Его фирменный бросок — 160 км/ч — вратари прозвали «русской ракетой».
Когда Овечкин замахивался, защитники инстинктивно прикрывали лицо: шайба, выпущенная им, могла убить. Но главной его чертой стало упрямство. В 2018-м, после 13 лет безуспешных попыток, он наконец поднял над головой Кубок Стэнли. Трибуны рыдали, партнёры кричали «Саша!», но сам он стоял молча, сжимая трофей так, будто боялся, что его отнимут.
«Это не финал, — сказал он позже. — Финал будет, когда я обойду Гретцки».
Гретцки.
Призрак, который витает над каждым его матчем. 894 шайбы — число, которое десятилетиями считали недостижимым. Но Овечкин, как одержимый, продолжает бить. В 37 лет, когда большинство хоккеистов уходят на пенсию, он забивает по 40 шайб за сезон.
«Он спит с шайбой под подушкой»,
— шутят в НХЛ. Но правда в том, что за каждой шайбой стоит боль. Боль от травм, которые он скрывает. Боль от смерти отца, который умер в 54, так и не увидев, как сын бьёт рекорды.
«Я должен успеть. Для него»,
— бросил Овечкин как-то в разговоре.
Его жизнь вне льда — смесь гламура и бунтарства.
Он коллекционирует часы за полмиллиона долларов, но перед играми уплетает «Биг-Маки». Женат на экс-ангеле Victoria’s Secret, но на вопросы о политике отмахивается:
«Моя политика — забивать шайбы в ворота!».
6 апреля 2025 года. Вашингтон.
Лед «Кэпитал Уан Арены» дрожал, как будто чувствовал, что сейчас войдёт в историю. Овечкин вышел на свой 1487-й матч — ровно столько же, сколько когда-то провёл Уэйн Гретцки. Судьба, насмехаясь, подкинула ему идеальный сценарий: та же цифра на табло, тот же вес клюшки в руке, тот же свист ветра в ушах, когда он рванул к воротам «Эдмонтона».
Защитники бросились в стороны, будто расступаясь перед призраком. Он получил шайбу на своём коронном «овечкинском пятачке» — у левого круга вбрасывания. Замах. Удар. Всё как тогда, в московском дворе, когда соседи кричали:
«Сашка, разобьёшь окно!».
Стекло не разбилось. Оно взорвалось. Сетка взметнулась, трибуны взревели, а шайба с цифрой «895» намертво влипла в диск исторического счёта.
Гретцки, сидевший в ложе, встал. Аплодировал. Молча. Будто передавая эстафету тому, кто прошел тот же путь — 1487 игр, тонны льда, сотни сломанных клюшек. Овечкин не стал кричать. Не стал рвать на себе форму. Он просто поднял руки к небу, как когда-то поднимал Кубок Стэнли, и прошептал:
«Пап, видишь?».
Позже, в раздевалке, он признался:
«Это не моя победа. Это победа всех, кто верил, что парень из России может стать больше, чем легенда».
А когда его спросили, что дальше, усмехнулся:
«Теперь я буду гнаться за самим собой. Игра только начинается».
Игра, которую он начал с самодельной клюшкой в московском дворе, продолжается. Потому что Овечкин — не человек. Он — вечный двигатель русской мечты. И его следующая шайба уже летит туда, где заканчиваются рекорды и начинается бессмертие.