Хрустел снег под валенками. Тот самый, якутский — сухой, колючий, будто стеклянный. Он не лип к рукавицам и не мялся под ногами, а разлетался мелкой крошкой, как сахар на морозе. На льду, в десятке шагов от скованного инеем буртика, стоял человек. Шапка из волчьего меха наполовину закрывала лицо, но было видно: губы потрескались, щеки обожжены ветром. На шее – не шарф, а сшитая вручную полоса меха, впитавшая запах дыма, рыбы и морозного леса. Он присел рядом с уловом: пять, может, шесть щук — бока серебристые, местами с синеватым отливом, ещё чуть подрагивают. На льду рядом — самодельная деревянная багорка, примёрзшая к снегу. Чуть поодаль — прорубь, пар изо рта поднимается ленивыми струями, но тут же растворяется в воздухе. Всё кругом — бело-голубое, мёртвое и одновременно живое: тайга дышит не иначе. Мужчина посмотрел в сторону сопки, потом — в небо. Как будто прислушался. Там, вдалеке, за рекой, над замёрзшими верхушками елей, трещал мотор. Возможно, самолёт. — Ну что, Сань, опять
Публикация доступна с подпиской
Поддержать автора.