Два глубоких пенсионера шли в поликлинику, чтобы пройти там диспансеризацию. Жены их заставили.
- Да... Хоть старость и не радость, но она гораздо лучше смерти... - сказал вдруг задумчиво Михалыч, и уставший, присел на скамейку, которая попалась ему на глаза.
- Чего ты сказал? – удивлённо спросил Семёныч, и тоже, охнув от боли в пояснице, присел рядом с другом.
- Я говорю, стариком быть - это круто... Если хорошенько подумать... Старость - круче, чем молодость.
- И ты это можешь обосновать? – усмехнулся неудачной шутке друга Семёныч.
- Легко, - кивнул Михалыч. - Вот подумай, молодой ведь постоянно желает совершать всяческие глупости. А нам с тобой давно уже не хочется совершать ничего такого, от чего может заболеть спина. Правильно? И поэтому все мысли у нас теперь, как наши движения - плавные и слегка тормознутые.
- И ты считаешь, что это хорошо?
- Конечно. Теперь, Семёныч, я в этом мире ощущаю себя не какой-то там гибкой тростинкой, как раньше, гнущейся от любого ветра, а уже - настоящим деревом. Не очень высоким, но - кряжистый дубом, под раскидистыми ветвями которого могут укрыться путники от зноя...
- Михалыч, хватит заливать, - недовольно воскликнул Семеныч. – Начитался, понимаешь, где-то красивых слов. Кого и от какого зноя мы можем с тобой закрыть?
- Это я так образно сказал! От летнего жаркого зноя... Согласись, красивый же образ старости… - Михалыч опять попытался поднять со скамейки, тоже охнул, все-таки встал, и засмеялся. - Нет, ты признайся мне, что на душе у нас всякий раз становится радостно, когда нам удаётся с первого раза принять вертикальное положение. А когда ты встаёшь утром с кровати вообще без боли в пояснице, у тебя разве в эти моменты не бывает приступов счастья?
- Ну, да... - наконец, согласился Семёныч, и тоже медленно поднялся со скамейки, придерживаясь при этом за рукав друга. - Особенно, если вчера ещё, ложась в постель, я не мог никак принять удобную позу. Ты как спишь, Михалыч, на спине, или на боку?
- На спине я храплю. И очень сильно.
- И я тоже.
- Вот, - опять обрадовался Михалыч, - Взять тот же храп. Это же не просто - старческий храп, а бесконечная ночная песня, которая поётся отдыхающим организмом во славу жизни.
- Ничего себе - песня... - горько усмехнулся Семёныч.
- И еще это – индикатор жизни, - добавил Михалыч.
- Какой ещё индикатор?
- Самый надёжный. Если ты однажды ночью перестанешь храпеть, твоя жена сразу же поймёт, что ты умер. Поэтому старик не должен стесняться своего храпа. Помнишь, как было в молодости?
- А что в молодости было?
- Как нам стыдно было, в молодости, когда жена утром заявляла - ты сегодня храпел. И мы сразу начинали перед ними оправдываться, или отнекиваться. А теперь - чем громче храп, тем здоровее мы кажемся.
- Ну, хватит глупости говорить, Михалыч, - недовольно вздохнул Семёныч. - И чего мы здесь стоим? Пошли уже. Иначе мы до поликлиники сегодня вообще не дойдем.
- И ладно. Не дойдем сегодня, доберемся завтра. – Михалыч, всё-таки, поплелся за другом, мерно стуча своей тростью по тротуару. - Нам в отличие от молодёжи, спешит теперь некуда. И незачем. Я даже так скажу - спешить нам категорически запрещено.
- Почему это запрещено?
- Сам знаешь. Поэтому - не придуривайся. Наш с тобой финиш уже за поворотом. Помнишь такую песню: "Там за поворотом, там за поворотом, там, там-тарам, там-тарам... " Это как раз про наш с тобой финал.
- А ещё была песня "Хорошо быть молодым", - тут же напомнил другу Семёныч.
- Ну, да, была... Но теперь её совсем не поют. И знаешь почему?
- Ну?
- Потому что молодёжью сейчас считаются люди до сорока пяти лет. И это уже не хорошо.
- Чего?
- Того. Я сам слышал, указ хотят издать, что все люди до сорока пяти будут считаться всё ещё молодыми. Представляешь?
- И что здесь такого?
- А то, что за сорок пять лет эта молодость людям может надоесть как горькая редька... Ты вот вспомни себя сорокапятилетним. Если бы тебя в этом возрасте кто-то назвал пацаном, ты чего бы сделал?
- Морду бы набил наглецу.
- Вот. А теперь мужики в сорок пять лет рады, что их называют детьми. Этот как, и что это? Нет, Семёныч, стариком быть – это круто. Никто тебя не посмеет назвать сопливым и зелёным.
- И ещё нам место в транспорте уступают.
- А ты чего, садишься что ли, когда тебе уступают?
- Всегда.
- Нет, Семёныч... – Михалыч сделал гордое лицо. - Я принципиально не соглашаюсь на такие предложения.
- Почему?
- А потому что я хоть и старик, но - не такой, чтобы совсем уже - старый-старый...
- Так ты же сам говоришь, что наш финал за поворотом!
- А за каким поворотом, я же не уточнил, - хитро усмехнулся Михалыч. - Может, у нас этих поворотов будет ещё немало? Вот сейчас мы с тобой до поликлиники дойдем, техосмотр организма пройдём, подшипники смажем, сделаем развал-схождение, и - снова в путь.
- А может, тогда, в бар заглянем, на обратном пути? - вдруг оживился Семёныч.
- И возьмём там, как всегда, по маленькой, - кивнул Михалыч.
- По самой маленькой,- поправил его друг. – Для того, чтобы от жизни совсем уж не отвыкнуть...
- Ну, тогда, может, нам ходу чуток прибавить?
- Правильно! Включаем вторую скорость!
И они, охая и вздыхая, побрели по тротуару чуть живее. Чтобы успеть выполнить свою сегодняшнюю программу жизни - до того, пока не стемнело...