Февраль 1889 года выдался в Петербурге на редкость морозным. Но в салонах и будуарах столичной знати было очень жарко. И предметом столь бурного обсуждения стал конверт из кремовой бумаги с золотым императорским вензелем – приглашение на бал в Аничков дворец.
Казалось бы, обычное дело для светского сезона, но... Императрица Мария Федоровна требовала невозможного: всем гостям надлежало явиться в черном.
"Что за траурный маскарад?" – возмущался обер-прокурор Священного Синода Победоносцев, комкая в руках надушенную бумагу приглашения. Как и многие другие, он не догадывался, что становится участником изящной мести, которую русская императрица вынашивала более двадцати лет.
Месть подают холодной
В политике, как в любви, самые страшные обиды наносят бывшие друзья. Габсбурги и Романовы столетиями считались ближайшими союзниками. Русский император Николай I спас трон молодого Франца Иосифа, подавив венгерское восстание. Растроганный австриец даже публично поцеловал руку своему спасителю, что являлось жестом, неслыханным для монарха. Но уже через пять лет та же рука Франца Иосифа подписала договор о вступлении в Крымскую войну против России.
Однако настоящая драма разыгралась в 1865 году, когда в Ницце умирал русский наследник престола, великий князь Николай Александрович. Его комната пропиталась запахом лекарств, а юная невеста, датская принцесса Дагмар, не отходила от постели.
"Прощай, моя Минни..." – последние слова цесаревича потонули в рыданиях.
Весь христианский мир погрузился в траур. Все, кроме Вены. В те самые дни, когда русский двор облачался в черное, австрийская столица купалась в огнях балов и маскарадов. Звуки штраусовских вальсов долетали до самой Ниццы, словно насмехаясь над горем Романовых.
Принцесса Дагмар, ставшая впоследствии императрицей Марией Федоровной, этого не забыла. Она вообще мало что забывала, так как память у нее была поистине королевской. А характер... Недаром её муж, будущий император Александр III, говаривал:
"Упаси Боже разозлить мою датчанку!"
Повод для идеальной мести
В январе 1889 года и в Вену пришли черные вести: в охотничьем замке Майерлинг нашли тела кронпринца Рудольфа и его юной возлюбленной, баронессы Марии Вечера. Официальная версия твердила о "сердечном приступе", но кровь на подушках и револьвер на полу рассказывали совсем другую историю.
Европейские дворы замерли и объявили траур. В Лондоне отменили балы, в Берлине театральные премьеры. И только в Петербурге...
В Петербурге императрица Мария Федоровна, перебирая нити жемчуга, вдруг улыбнулась какой-то особенной улыбкой.
"Будет бал", – объявила она придворным. – "В Аничковом. Самый грандиозный в сезоне". И, помолчав, добавила:
"Все должны быть в черном. Это ведь... дань уважения австрийскому горю".
Бал как оружие
Три дня. Именно столько времени дала императрица петербургскому свету на подготовку к балу. В модных ателье не гасили свет до рассвета, портнихи падали от усталости, а курьеры носились по городу с огромными картонками. Чёрный бархат и шелк взлетели в цене, словно золото во время биржевой лихорадки.
"Это безумие!" – шептались в салонах. – "Черный цвет для бала? Может, нам еще и похоронные венки с собой взять?"
Но перечить императрице не осмелился никто. Кроме разве что Победоносцева, назвавшего затею "бесовским маскарадом", да молодой принцессы Алисы Гессенской, которая демонстративно "заболела".
В ювелирных домах творилось настоящее столпотворение. Дамы вдруг обнаружили, что большинство их драгоценностей подобраны под светлые туалеты. А ведь бриллианты на черном должны сверкать особенно ярко, а тут нужен безупречный вкус и точный расчет.
Танцы на костях
В вечер бала Аничков дворец сиял огнями, словно драгоценная брошь на черном бархате петербургской ночи. От подъезда тянулась вереница карет, из которых выпархивали дамы, похожие на экзотических черных бабочек. Бальный зал наполнялся шорохом шелка, звоном шпор и тихим звяканьем бриллиантов.
Ровно в половине десятого в зал вплыла императрица. Её черное тюлевое платье, расшитое серебром, казалось сотканным из звездной ночи. На груди красовалось знаменитое бриллиантовое колье, то самое, что когда-то жених Николай Александрович подарил ей в Ницце.
"Царица ночи!" – пронесся восхищенный шепот.
И грянул оркестр. Но что это?
Вместо традиционной польки зазвучал венский вальс. За ним другой, третий... Сплошь музыка австрийских композиторов. Императрица танцевала с особенным блеском, и каждый поворот в её танце был словно уколом невидимой шпаги.
В воздухе, пропитанном ароматами французских духов и горящих свечей, отчетливо ощущался привкус скандала. Венские вальсы, которые обычно считались музыкой любви и радости, сегодня звучали как изысканное издевательство. Каждый такт, каждый поворот напоминал австрийскому послу о трауре его страны.
К полуночи веселье достигло апогея. В Белом зале пары кружились под "Сказки Венского леса", в Голубой гостиной звенели бокалы с шампанским, а в Малахитовой зале сама императрица исполняла соло в мазурке с таким огнем, что царедворцы затаили дыхание.
"Браво, матушка-императрица!" – разносилось по залам.
А она, раскрасневшаяся от танцев, с блестящими глазами, казалось, помолодела на двадцать лет. Словно та самая юная принцесса Дагмар снова кружилась в объятиях своего первого жениха.
Эхо Черного бала
На следующий день депеши из Петербурга разлетелись по всем европейским столицам. Австрийские газеты захлебывались от возмущения, английские осторожно намекали на "дипломатический конфуз", а французские восхищались элегантностью русской мести.
В Вене всё поняли и оценили. Франц Иосиф, говорят, побледнел, когда ему доложили о бале.
"Русские ничего не забывают", – пробормотал он, вспомнив, должно быть, и собственное предательство времен Крымской войны, и то давнее неуважение к трауру Романовых.
Черный бал стал последним великим балом старой России. Через четверть века грянула Первая мировая, и обе империи – и Романовых, и Габсбургов – рухнули в пропасть истории.
Но в тот февральский вечер 1889 года русская императрица доказала, что иногда один бал может стоить целой войны, а месть, поданная под звуки вальса, бывает слаще немедленного возмездия.