Я сижу в своём любимом доме у окна, смотрящего на зимний лес. На лапах елей и ветвях скелетов лиственных деревьев – шапки снега, комки которого время от времени срываются вниз, оставляя за собой лёгкий кометный след. Белое безмолвие затаилось в ожидании новогодних волшебств, и трудно предположить, что эти волшебства выкинут на этот раз.
А тогда, в такой же предновогодний день, я сел в видавшую виды машинку по прозвищу «Мася» и поехал в одну из районных больниц на ответственную встречу. В родной деревне того, к кому я ехал, обсуждали возможные сроки его похорон и предвкушали форму и содержание горестной пьянки. По-русски, как мне говорили, он всё понимал, но практически не говорил. Да меня это как-то и не волновало. Приняв то или иное решение, порой мучительно приняв, я уже физически не мог потом повернуть. И все – ближние и дальние – давно смирились с этим моим недостатком. Так что в здание больницы я входил уже вполне стремительно и бесповоротно. И в палату вошёл, подталкиваемый странным поглядыванием на меня сопровождающей дамы в белом халате.
Он сидел на больничной кровати, практически не занимая на ней места. Маленький, обречённо-настороженный комочек лицом с кулачок и голубовато-зеленовато-серым цветом этого лица. Я сказал ему, что приехал за ним, и мы сейчас поедем ко мне домой. Всё так же молча и беспрекословно он встал с кровати во всей своей бесплотности. Вещей в эту предновогоднюю пору у него почти не было – пара стареньких футболок, непонятная совсем не зимняя курточка и какие-то верхние штаны, практически полностью разорванные по внутреннему шву.
Сил не было даже на то, чтобы выматериться как следует. Как в тумане, подписав, отдав и получив какие-то бумаги, я завернул его в свою тёплую зимнюю куртку и понёс это затаившееся невесомое к машине. Странные ощущения ворочались во мне. Что-то тянуло внизу живота, практически болезненно пульсируя. Мелькнула в голове мысль, что именно так, наверное, ощущаются женщиной предродовые схватки в их начале. Вместе с этим указательный палец правой руки сгибался, реально чувствуя сопротивление спускового крючка. Никогда, наверное, мне настолько ни хотелось стрелять. Непонятно в кого, но обобщённо-адресно. В тех, кто бросил его за черту домашней жизни, да и жизни вообще. В тех, кто наблюдал это, порой охая и вздыхая, но ничего не делая для него. В тех, кто собирался его похоронить и напиться до свинского состояния на поминках. Какая разница между теми, кто осмысленно стреляет ракетами по ребёнку и теми, кто ракетой бездумно отправляет ребёнка в никуда.
В машине было тепло. Полсотни километров я нёс какую-то чепуху, болтая безумолку и не получая никакого ответа. Которого, впрочем, я и не ждал. Скорее всего, это была нервная реакция, помноженная на желание хоть немного смягчить для этого беззащитного комочка удар от рывка в неизвестность.
А дома – тепло, искренне радостная встреча, но … Всё настолько резко непривычно. Чистота и относительный порядок по сравнению с грязной убогостью бывшего жилья. Множество каких-то внутренне тёплых вещей по сравнению с дешёвым аскетизмом больницы. Всего-то трое спокойных, внимательных и заботливых взрослых людей по сравнению с бедламом приютской детсадовской группы. Есть от чего скукожиться и спрятаться в хрупкую скорлупку тайм-аута.
Да вот незадача. Казалось бы, ребёнок, не избалованный деликатесами, мог бы обрести себя в окружении застольной вкуснятины. Но мяса он не ест. И дело не в том, что практически все зубы поражены кариесом и не вполне пригодны для кусания и жевания. А в том, что с мясом в таком вызывающе первозданном виде пышущих ароматом домашних котлет сталкиваться ему не очень-то и приходилось. Ничего, утряслось. Начало новой жизни было положено. Сразу и бесповоротно.
А дальше …
Биограф великого американского физика-экспериментатора Роберта Вильямса Вуда описал такой случай. К Вуду, склонному находить необычные решения по любому поводу, обратились люди театра. В одном из спектаклей надо было как-то подчеркнуть разрыв во времени в миллион лет. Ну, Вуд и организовал впечатление такого разрыва. В нужный момент времени в зале погас свет и включилась «неслышимая нота Вуда» – мощный источник инфразвука. А этот неслышимый звук вызывает ощущение ужаса, ослабления воли и здравого смысла, порой боли. И вот эта волна прокатилась по улице ещё и за пределами театра. А зрители в панике начали толпой выпрыгивать из окон, разбегаться и сеять эту панику дальше.
Вот и во мне в ближайшие к описываемому событию годы жила беснующаяся толпа, взбудораженная неслышными отзвуками жутковатой прошлой жизни ставшего таким родным маленького человека. Отзвуки проявлялись в поведении. Скорее – в невыносимом чередовании проявлений маленького розового ангела и малогабаритного, но в сущности своей вполне полнометражного исчадия ада. Я толпой выпрыгивал из каких попало окон, ею же с воплями носился по полянам своей усадьбы и мечтал стать толпой леммингов, чтобы коллективно утопиться, как они любят порой это делать, в холодных водах северного океана. Спасало лишь осознание обретённой с годами мудрости: любовь – к кому угодно и чему угодно – может быть только основой и причиной постановки серьёзной жизненной задачи. Решать задачу, то есть, вести к цели, может только ненависть. Ненависть к собственному несовершенству, несовершенству мира, к тем, кто допустил и развил это несовершенство. Любовь многофакторна, многокрасочна и сладкозвучна, она заполняет пространство, обволакивает, мешает видеть нужную траекторию движения к цели. А ненависть – отметает всё расслабляюще-человеческое, строит жёсткую модель конечного результата и прокладывает кратчайшую дорогу в пространстве целей. Дымя соляркой, лязгая гусеницами, стреляя термобарическими снарядами. И так – до самого светлого будущего, где можно будет выпустить любовь из бронированного чудища на покрытое цветами поле.
Мои поляны летом покрыты цветами – от ромашек до рододендронов. Там, на краю одной из этих полян, здоровенная, красивая, загорелая любовь, помнящая, но не вспоминающая тот давний предновогодний день, колет дрова и складывает их в поленницу. Чтобы мне зимой было тепло. Похоже, светлое будущее наступило.