Домой Марина возвращалась в час пик, в автобусной вечерней толкотне она проводила минут по сорок.
Её съёмная квартира находилась на окраине города, до которой «пилить и пилить», тормозя на светофорах, остановках. Ещё нужно слушать трёп незнакомых людей, склоки контролёрши, уворачиваться от пивного чужого дыхания.
И эти ощущения бурлили в голове у Фроловой, как каша в котелке, висящем над костром последних новостей.
«Да как Серёга мог продать своё жильё? — взывала к ответу небеса потрясённая девушка. — Так вляпался! Молодой, холостой, бездетный…»
«Кстати…» — в этом месте своих рассуждений в памяти Фроловой всплыл ещё один факт из биографии Свиридовой, который в своё время также изрядно её впечатлил.
Однажды, придя утром в редакцию, она застала Наташу в весьма растрёпанных чувствах.
— Мариш… у меня сегодня встреча намечена. Сходи за меня, возьми интервью у человечка, — жалобно попросила та.
— Ладно, — сразу согласилась выручить коллегу Фролова, — у тебя опять завал?
— Нет, мне к сыну съездить нужно, — замялась Наташа, — мне сон дурной приснился. Хочу убедиться, что всё в порядке.
— К сыну? — удивилась Марина. — У тебя сын есть?
— Есть, — как-то уклончиво ответила Свиридова. — Но он с моей мамой в другом месте живёт… Так возьмёшь за меня интервью?
«Интриганка», — вспомнив тот случай, умозаключила уже привычным за сегодня словом свои домыслы журналистка.
* * *
Прошла пара дней после «обеда с фрикадельками».
Тщательно обдумав ситуацию, сложившуюся в редакции, Марина решила выдерживать нейтралитет.
Наташе она не судья. Серёге — не нянька.
И уж тем более она не попутчица этой чокнутой парочке.
«Буду вести себя как ни в чём не бывало», — решила Фролова. Однако в тот же день Марина зарок не сдержала.
Фролова застала Наташу в холле редакции, которая напоминала вестибюль городской поликлиники: те же огромные фикусы в кадушках; то же лакированное трюмо, которому в обед сто лет; то же деревянное панно со стариком и рыбкой.
Наташа, глядя в зеркало, рукой взбивала на макушке короткую щетину.
— Привет, Мариша, — окликнула она Фролову, вошедшую в дверь, — у тебя пуховик, что ли, новый? Или старый? Я не пойму…
— А… забей… неважно, — стягивая с себя одежду, отмахнулась Фролова. — Старый… новый… какая разница?
— Ну, не скажи! — продолжала по - нехорошему подзадоривать Марину Наташа. — С тобой красивый мужчина рядом, ты должна ему соответствовать.
— Уточни, пожалуйста, какого мужчину ты имеешь в виду? — подчёркнуто вежливо потребовала Фролова.
— Николая Дергунова, разумеется, — фыркнула Наташа.
А Марина подумала о том, что ещё никогда её так ненавистно не раздражала шепелявость Свиридовой.
— Я ему не жена, — вслух сказала она.
— Пока не жена. Кстати, о жене… я твою работу за тебя, Мариша, сделала… Почву, так сказать, прощупала, интервью у супруги Дергунова взяла. Под предлогом того, что информационно освещаю тыл медийных личностей.
— Зачем ты сунулась? — Марина ожесточённо впихнула скрученный шарф в рукав пуховика.
— Как зачем? — Свиридова, резко отвернувшись от зеркала, оказалась стоять лицом к лицу с Фроловой. — Я ж говорю… почву нужно было прощупать. Я хотела посмотреть на жену Дергунова… Хотела понять, что она за баба, потому что тебе с ней бороться! Я хотела понять, сильна ли соперница.
— Поняла? — Марина со всех сих сил продолжала оставаться спокойной. Но Свиридову это не устраивало. И она продолжала «ковыряться в ранке».
— Поняла. Она пустышка. Курица! — Свиридова торжествующе улыбнулась. — От скуки на гончарном круге тарелки крутит. На кувшины толку не хватает. Ремесленница, блин… Вот такая жена у Николаши Дергунова… Бери его и пользуйся. Спишь с ним. А толку?
— Хочешь, чтобы толк был? — прошипела в лицо Свиридовой Марина, готовая вонзить когти в её лысую голову.
— Хочу… И толк от Николаши будет… — ничуть не струхнув, заявила Наташа. — Сама увидишь!
И, резко развернувшись, Свиридова торжествующе зацокала новыми нашпиленными сапожками по выщербленному полу.
* * *
Марина плюхнулась на редакционный стул.
Зазвонил рабочий телефон.
— Фролова, зайди ко мне, — пригласила её редактор Катерина.
Фролова, порадовавшись случаю развеяться от токсичного облака в голове, навеянного Наташей, пошла, куда позвали.
Катерина, стильно стриженная, по-мужски одетая в широкие джинсы и кожаный пиджак, стоя у окна в своём кабинете, курила в форточку.
— Чаю хочешь? — с силой вдавив сигарету в пепельницу, стоящую на подоконнике, спросила Катя.
— Не, я от чая уже как лягушка. Скоро забулькаю, — соврала журналистка, чтобы долго не оставаться один на один с начальницей.
— Поняла. Садись, — предложила Катерина, — Марина, надо в школу съездить. Школа эта для особенных детей. Там дети с нарушением слуха учатся… с тугоухостью, совсем глухие… в общем, с разными такими диагнозами. Так школу эту расформировывать хотят… Директриса только что звонила, в панике… Детишек жалко.
Фролова, раздёрганная разговором с Натальей, всё же заметила, что Катерина, рассказывая новость, волнуется. «Не толстокожая бегемотиха. Ещё чувствует», — подумала Марина.
— Я съезжу. Всё узнаю, — заверила она.
— Да, прямо сейчас поезжай, — велела Катерина, — и Серёгу Журавлёва с собой возьми. Он в этой школе всех знает.
— А что, уже писали про эту школу? — собираясь уходить, мимоходом спросила Марина.
— Нет, Журавлёв в этой школе учился, — уже с телефоном в руках уточнила Катя.
— Учился? — всё же вклинилась в действия редактора Фролова.
— Ну да… он же глухой, аппарат за ухом носит. Что, не знала?
Марина опешила.
И на вопрос Катерины отвечать не стала, потому что та уже болтала и хихикала по телефону.
* * *
Марина, впечатлённая информацией о Журавлёве, отправилась искать его по редакции, чтобы по совету Катерины взять с собой в школу для глухих детей.
«Вот почему у него лохмы, как у кудлатой дворовой собаки, - размышляла она, - чтобы «наушник» прятать».
Однако фотограф нигде не находился. А это значило только одно — он на задании.
«А вот и хорошо, — с облегчением подумала Марина, вспоминая некрасивые сценки из их вчерашней беседы. — Сегодня Журавлёв — плохой сообщник».
И Марина поехала одна.
У входа в типовое кирпичное здание Фролову встретил охранник и проводил в кабинет директрисы.
Тучная женщина в янтарных бусах поверх синего платья долго рассказывала Марине про то, какая у них прекрасная школа, как учителя любят детей, как весело проходят здесь праздники и что никак нельзя взять да и закрыть их школу, а детей расформировать по другим учреждениям, даже если так обучение ребятишек обойдётся городской казне дешевле.
Марина слушала педагогиню, которую беда, как пуля, ранила куда-то в область сердца, и очень ей сочувствовала.
Однако один вопрос так и подначивал Фролову, так и подмывал спросить.
«А в вашей школе учился Сергей Журавлёв? — наконец, не выдержала журналистка. — Помните такого парня?»
И Марина показала директрисе фото в телефоне.
— Серёжу помню, — ничуть не напрягая память, сразу ответила женщина. — Хороший мальчик… С лёгкой степенью тугоухости… Отличник. В педагогический институт поступать собирался. И даже там учился, но, кажется, не закончил.
Женщина мысленно хотела поднабрать ещё каких-то фактов. Но, вспомнив, что уходит от главной темы разговора, осеклась.
— Да, очень добрый мальчик.
Потом директриса слегка задумалась. И всё же спросила:
— А какой он теперь? — понизив голос, поинтересовалась она. — Я знаю, он в вашей газете фотографом работает… Так какой он теперь?
— Хороший! — уверенно ответила Марина. — Очень добрый.
А потом, пообещав разобраться в школьной проблеме, Фролова попрощалась с женщиной.
«Кажется, я поняла, на какой крючок подцепила Наташа Серёгу, — вдыхая осенний воздух, думала Марина, — скорее всего, идея об открытии школы была именно его. Возможно, он мечтал создать подобную той, в которой учился… Возможно, напротив, не похожую на ту, в которую когда-то сам ходил… Ну, а Свиридова его окрутила, охмурила… И дело в кармане! Вернее, деньги в кармане… Серёгины деньги в Наташином кармане».
Думая о Серёге, Марина думала и о себе. Она чувствовала бессознательный страх перед Наташей.
«Взяла видео интервью у жены Дергунова, — вспомнила она слова Свиридовой, — надо это интервью скорее глянуть».
* * *
Таких женщин называют уютными.
Полноватое тело, не измождённое ни фитнесом, ни голоданьем, ни диетой; пшеничные волосы; пышная грудь, которой щедро вскармливались дети — такой увидела Марина супругу Дергунова в пару дней назад снятом Свиридовой домашнем интервью.
Супруга рассказывала Свиридовой о том, что любит книги.
Но Марина ей не верила.
Казалось, что супруга Николая любит дом, пропахший плюшками, ванилью и корицей; любит накрахмаленные салфеточки; тюль; любит фиалки, обильным фиолетово-бордовым маревом на подоконнике цветущие, и любит толстого кота.
Ну а супруга — обожает.
И также она обожает их детей, которых двое.
Ещё супруга демонстрировала журналистке Свиридовой мастерскую с гончарным кругом у окна. Показывала чашки, как из сказки «Три медведя», глиняные, расписные.
А Марина смотрела и думала, что она — Машенька, которая в чужой дом влезла и в чужую кровать с чужим мужем легла.
А поднимется буча, Дергунов сам, как хозяин семейства, Машеньку за шкирку из уютного тёплого дома выкинет.
Как самозванку. Как непрошеную гостью.
Поздним вечером, лёжа в кровати, бултыхаясь на грани сна и яви, Марина, воскрешая в памяти сюжет интервью, волей-неволей вспомнила Наташины слова о том, что общее дело сплачивает, скрепляет. Понимала, что у Дергунова есть общее дело с супругой — их семья.
«Но и у меня с Николаем есть общее дело, — по-девичьи амбициозно, в полудрёме, как в открытом космосе, плавала Марина. — Наше общее дело — укрепление позиций Николая в городе и даже в области!
А вдруг и у меня на Николая шансы есть? А может, их не меньше, чем у его жены?
Может быть, нужно внять совету Наташи и «потянуть одеяло на себя?»
«А мы ещё посмотрим, кто с Николаем рядом будет, — подытожив ночные размышления, подумала Марина, — посмотрим, кто кого».
И Фролова погрузилась в сон.
* * *
Машина депутата была доставлена за Мариной в шесть утра.
Наспех глотая растворимый кофе из большой подарочной кружки, Фролова думала о водителе Эдуарде.
Она всегда о нём думала, когда выезд случался ни свет ни заря.
Марина в поспешных сборах с неловкостью представляла себе, как Эдуарду пришлось расплетать на себе руки запутавшейся в длинных волосах изгибистой красавицы (рядом с Эдуардом представлялась только такая женщина), чтобы ехать на лакированном чёрном дорого пахнущем внутри автомобиле «к чёрту на кулички», к ней, неказистой Марине, лишившей его часа самого сладкого сна.
— Привет! — как можно беззаботнее пискнула Марина, хлопнув за собою заднюю дверь.
— Здравствуйте, — откликнулся Эдуард и с готовностью положил отманикюренные руки на руль, — за Дергуновым?
— Да, — коротко ответила Марина и украдкой посмотрела на свои, ножницами стриженные, ногти.
А час спустя в машину подсел Дергунов.
Марина не любила его этим утром. Ей казалось, он пахнет женой, её безупречными сырниками, её керамической глиной.
— Ну что, Марина, как дела? — развернувшись с переднего сиденья к Фроловой, официально спросил Николай.
— Отлично, — соврала Марина, ведь волна тёплого воздуха, запущенного разворотом торса её любовника, взволновала в ней тошноту, — сегодня за город едем?
— Да, — Дергунов уже снова смотрел в лобовое стекло, — посмотрим, как люди в колхозе живут.
— В колхозе? А что, в городе люди закончились? — с несвойственной грубостью спросила Марина.
Такой выпад удивил Николая. И он стал искать глаза журналистки в зеркале заднего вида.
— Каких людей ты имеешь в виду? — нервозно всколыхнулся Дергунов.
— Из образования людей, к примеру, — сама себя не узнавая, Фролова продолжала брать нахрапом начальника, — я вчера была в школе для глухих и слабослышащих детей… Так вот, эту школу собрались расформировывать, дескать, содержать её не выгодно. А дети с нарушением слуха якобы могут быть либо на домашнем обучении, либо могут в обычную школу ходить… А это плохо. По многим причинам плохо.
Марину несло.
А Дергунов, ошарашенный её неожиданной словоохотливостью, молчал и слушал.
— Да взять хоть Влада Степанова, — продолжала Марина, — того парнишку со сломанной шеей, к которому ты приезжал два дня назад в больницу… что его ждёт? Жизнь в четырёх стенах? В школе ему теперь не место.
— Не понимаю, — вклинился-таки в поток Марининой речи Дергунов, — что ты предлагаешь?
— Я предлагаю открыть школу нового образца, — выпалила Марина, — толерантную школу… В этой школе будут учиться обычные дети. И дети, которым в обычной школе нет места.
Потом Марина, выдохнув, сказала о главном.
— Идея есть, стартовый капитал тоже есть, — добавила она.
Дергунов ничего не сказал. Он не привык видеть Марину такой агрессивной и резкой.
* * *
Никаких деревенских бабушек, дедушек у Фроловой сроду не было.
Она слыла коренным городским человеком и фермы видела лишь издалека, только тогда, когда они тянули длинные белые хребты вдоль шоссе, по которому журналистке приходилось держать свой путь.
Так что приезд в колхоз был для неё в новинку.
— Я так и знал! — смешно и бойко шевеля всеми четырьмя конечностями, бежал навстречу распахнутым дверцам депутатского авто довольно молодой низкорослый пузатенький мужчина с очень короткими ножками и ручками, (как впоследствии выяснилось) прозванный селянами колобком. — Я так и знал, что вы в туфельках приедете! А к нам так нельзя. У нас, прошу прощения, навоз, грязь и сырость!
Откуда ни возьмись материализовалась дородная тётушка с раскрасневшимися от волнения щеками. Приволокла в охапке три пары новеньких форменных чёрных резиновых сапог.
— Вот, переобувайтесь! — выхватив у женщины сапоги и втюхивая их приезжим, велел Колобок. — Меня Пётр Солонкин, кстати, зовут. Я бригадир.
Горожане, хоть и были, конечно, не в туфельках (в ноябре-то месяце), но обувь всё же решили поберечь, потому что за пределами машины стелилась дорога с пробуравленными трактором грязевыми колеями.
Эдуард надел сапоги.
Но внутрь фермы не пошёл.
Видимо, побоялся пропахнуть навозом.
* * *
Марине очень хотелось поглазеть на коров, которые, не обращая внимания на чужаков, жуя сено, позванивали нашейными цепями.
«Как каторжане», — обречённо подумала девушка.
Однако больше никаких наблюдений Фроловой произвести не удалось, потому что Пётр Солонкин увлёк процессию за собой, в комнату отдыха для доярок, которую назвал красным уголком.
— Вот наши труженицы! Наши девочки! — обвёл рукой собравшихся вокруг накрытого стола разновозрастных женщин бригадир. — Вот кто вас, горожан, свежим молочком снабжает, кормит творожком и сыром.
Доярки, одетые в белые халаты, с любопытством уставились на гостей.
Вообще-то Фролова представляла себе работниц фермы унылыми, косноязычными, полуграмотными Некрасовскими бабами.
Однако доярки блестели серёжками, хлопали накрашенными тушью ресничками, весело блестели глазками и в жалости к себе, казалось, не нуждались.
Тем более стол, у которого толпились работницы, был так богато уставлен едой, что у вечно голодной Марины слюнки потекли.
Маринованные грибочки, несколько видов пирогов, селёдка, сало — вот несколько закусок из меню, представленном селянами к приезду депутата.
«Прям скатерть-самобранка», — от удивления развела руками Марина.
И как будто споткнувшись за этот сказочный образ, дальнейшие события развивались с чудинкой.
— Прошу к столу, — провозгласил Колобок. — Чем богаты, тем и рады! Давайте-ка по коньячку!
Дергунов, держащий имидж простецкого «рубахи-парня», и тут хотел казаться «в доску своим» человеком, потому, азартно потерев ладонями в предвкушении закусок, он первым плюхнулся за самобранку.
— А вы что, девоньки, стоите? — по-хозяйски поторопил Николаша замешкавшихся доярочек. — А ну, не стесняйся, налетай.
Колобок откупорил коньяк.
Разлил по стопочкам. Собравшиеся дружно хлопнули спиртное, а Пётр Солонкин повторил.
Выпивал Колобок очень охотно. Почти не закусывал.
— Простите, волнуюсь, — как бы оправдывался он, залив в горло новую порцию коньяка, — думаете, так просто всё? Мы неделю к вашему приезду готовились, ферму белили, корма подвозили… селёдку вон эту да коньяк в городе покупали!
Дергунов, заметив скандальные нотки в голосе Колобка, насторожился.
Он даже перестал жевать маринованный рыжик, который так приятно побаловал его своей хрусткостью и почти забытым привкусом лаврового листа.
— Я понимаю… В деревне «забот полон рот», — немного виновато промолвил он, — я за этим и приехал, чтобы поговорить о ваших заботах.
— Да сдались тебе наши заботы! — единолично, никого не приглашая выпить, снова хлопнул рюмку коньяка уже изрядно пьяный Пётр Солонкин. — Ты морду свою привёз пофоткать! Типа народный депутат, на одной ноге с колхозом!
Дергунов взялся было парировать. Но Солонкин его перебил.
— Эй, Дарья, — гаркнул он, обращаясь к одной из женщин, сидящих за столом. — А ну жги! Давай, стих читай!
К изумлению депутата и его помощницы, из-за стола вспорхнула худенькая бойкая девица.
Дарья вышла на середину комнаты и принялась декламировать наизусть заученные самодельно срифмованные строчки.
Доярка с азартом неравнодушной комсомолки жаловалась на нехватку кормов, на дешевизну принимаемого молокозаводом коровьего удоя, на старый скотный двор, на низкую зарплату.
— Сама сочинила! — победоносно зыркнув на Николая, забил в ладони Колобок, когда Дарья закончила выступленье. — Молодец, Дашка! А ты, Дергунов, не молодец! Ты морда продажная, а не слуга народа!
Пять минут спустя Марина с Николаем уже покидали ферму под улюлюканье Петра Солонкина.
Эдуард, скучая, прохаживался в резиновых сапогах вдоль тракторной колеи.
«А я говорила, что в деревне тебе делать нечего, — стягивая с ног казённую обувку перед тем, как сесть в машину, торжествующе обмолвилась Марина, — займись образованьем. Больше толку будет».
* * *
Из колхоза Дергунов возвращался домой в смешанных чувствах.
Конечно, ему было стыдно за то, что Солонкин якобы взял да и вскрыл его депутатскую суть, зло покуражился над ним, человеком, который приехал с добрыми намереньями и желанием помочь.
Ещё Дергунову было противно за то, что Колобок прогнал его взашей на смех деревенским бабам.
Однако даже эти гнетущие душу обстоятельства не действовали на него, как вот что.
Дергунова «подцепила на крючок» поэтесса Дашка.
«Да этой бойкой девкой Солонкин мне „по носу щёлкнул“! — разгорячённо думал Николай. — Козырнул! И правильно сделал! Девка — огонь!»
С этими мыслями Дергунов уставился в окно авто, за которым проплывали припудренные первым снегом колхозные поля.
Высечь искру — вот о чём мечтал депутат Дергунов!
Вспыхнуть бенгальским огнём, брызнуть вспышками, омолодиться!
Но как это сделать?
Где его спичка? Где его Дашка?
Точно не в доме, пропахшем шарлоткой. Жена — не свечка, не лучинка. А сам Дергунов уж пролитый осенними дождями подгнивший чурбан.
Короче, из деревни Николай прибыл в лоно семьи раздражённым.
Это раньше, когда он был помоложе, невзгоды лишь подзадоривали его. А теперь, когда Дергунову перевалило далеко за сорок, неудачи вгоняли его в уныние. Депутату казалось, что, совершая бессмысленные потуги, он сам крадёт у себя время, которого больше год от года не становится.
Ну а сегодня — бац, и снова обосрался!
Жена подала Николаю к столу томлёную утку с яблоками. Но он, припомнив обед с Петром Солонкиным, к досаде спутницы жизни, заерепенился, от ужина отказался, потребовав в кабинет лишь чай с лимоном.
А напившись чаю, Николай раньше времени тут же, на диване, среди книжных полок, бухнулся спать, напрочь проигнорировав супружеское ложе.
«Фролова тоже амёба. Вялая. Не живей жены! — закрыв глаза, с досадой подумал Дергунов. — Квёлая, сонная. Не звенит! А тягомотину нудит… Учит и учит, учит и учит… Вроде умная девчонка, а не искрится! Не омолаживает! Не даёт прикурить!»
Николаша перевернулся с боку на бок, натянул поудобней клетчатый плед.
«Зря я с Маринкой любовную интрижку закрутил, — решил депутат. — Эти шпили-вили до добра не доведут».
Потом Дергунов задремал. И ему приснился сон.
Воздушный шар устремляется в небо. Под его цветастым куполом он сам и почти лысая девушка…
Вот уже земля становится похожей на лоскутное одеяло, Дергунов с опаской смотрит вниз, а девушка заливисто хохочет.
«Хохочет, звенит и искрится! — глядя на спутницу, решает Дергунов. — Вот кто высечет искру! Эта лысая!»
* * *
Николай бредил воздушными шарами.
До того как начать свою депутатскую деятельность, он даже собирался заделаться воздухоплавателем.
«А что? — думал Дергунов. — Куплю воздушный шар, куплю автофургончик для его перевозки и буду людей за деньги в полёт отправлять, как это делают в Турции, в Каппадокии… Чем не заработок?»
Но судьба распорядилась жизнью Дергунова иначе.
Дергунов — политик областного масштаба.
Но его мечта не испарилась. Свернулась под сердцем клубочком и нет-нет да жалобно поскуливала. Поэтому Дергунов не упускал возможности свою мечту «выгулять».
Ежегодно в окрестностях их города проводился фестиваль воздушных шаров. А последний такой праздник особенно запомнился Николаю.
Дергунов отчётливо помнил тот день.
Он приехал на условленное место заранее. Этим местом было огромное высушенное августом поле, заботливо обрамляющее изгибы маленькой речушки.
В одном из её округлых поворотов на заросшем камышом берегу был разбит походный лагерь для вип-персон с буфетом, с походной кухней, с раскладными удобными креслами.
Дергунов сидел с кружкой горячего чая в руках и с замиранием в сердце смотрел, как, предвкушая зрелище, вокруг него и горстки ему подобных, охраняемых полицейским отрядом и красными ленточками, собирается толпа.
Сначала на горизонте появились редкие размытие фигурки маленьких, как будто мультяшных человечков. К ним настырно лепились другие тёмные фигурки. Потом ещё и ещё.
И так, на глазах у Дергунова рыжее поле застелила собой живая человеческая плоть.
От увиденного у Николая мурашки бежали по коже, а тут уже и воздухоплаватели взялись раздувать свои шары и запускать их в небо.
Дергунов, впечатлённый полнотой картины, стоял в сторонке, словно околдованный, ближе подойти к участникам фестиваля как будто не решался.
Неожиданно для Николая кто-то подошедший со спины положил ему руку на плечо, заставив обернуться.
Дергунов сделал это намеренно резко, желая дать понять невидимому пока что человеку, что этот жест ему неприятен.
Он не любил людей, стоящих за спиной.
Дергунов опешил. На него смотрела лысая девушка.
«Идёмте, Николай, — нежно растянув пухлые губы в улыбке, еле слышно прошептала она. — Идёмте, Николай… За мной идёмте».
И он пошёл за ней.
Они погрузились в корзину воздушного шара, управляемого воздухоплавателем, и поднялись над землёй.
— Кто вы? — спросил у девушки Николай, когда речушка повела внизу вертлявым хвостиком. — Я вас не знаю.
— Зато я знаю вас, — глядя собеседнику прямо в глаза, призналась девушка, — вы депутат Николай Дергунов… А я журналистка Наташа Свиридова.
Автор Елена Чиркова
Художник Анастасия Нильская. Витрувианский заяц