(Святочный рассказ)
Во время Святок у нас все село разбивалось на компании, очень разные по составу: соседи, родственники, друзья. Женщины устраивали девичники, или проще сказать посиделки, мужики – мальчишники, тоже посиделки. Только женская половина села по вечерам занималась рукоделием, гаданием, песни пели, а мужики допоздна играли в карты, иногда еще и выпивали.
Мы по вечерам собирались у Ивана Егоровича: у него изба чистая, просторная, всем места хватало. Дети у Ивана Егоровича уже выросли, разъехались, хозяйка, Аксиния, женщина веселая, компанейская, дома не сидела.
В складчину устраивали застолье. На середину стола выставляли принесенные из дома закусочки: соленые огурчики, холодец, заготовленные осенью грибочки, капусту с брусникой – все тащили, у кого что было. Обязательно кто-то приносил прямо на сковородке обжаренные куски свиной печени (говорили – печенка!), с лучком, на свином сале, со шкварками – вкуснотища необыкновенная!
И самогоночка была, и пиво домашнее, и настоечки лечебные – тут уже у кого к чему душа лежала.
Угощали друг друга, в карты на копейки, чтобы было неубыточно, играли и много говорили, почему-то чаще всего вспоминали прошлое.
- Дед рассказывал, - начал дядя Илья, - повадился к нему на пасеку, она у него на хуторах была, медведь приходить. Озорник страшный! То прясло изгороди уронит, то поленницу опрокинет. Ведро у колодца сплющил - как таким ведром воду черпать? Поставил дед Кузьма посреди пасеки пугало, а для пущей убедительности в руки пугала старое ружье пристроил. Приходит утром – разодранное пугало валяется, а ружья нигде нет! Утащил его косолапый!
- Ружье заряженным было? – заулыбались мужики.
- Из него уже сто лет не стреляли.
- Ну, и как дальше?
- Улей медведь опрокинул, видно, решился медку отведать. А тогда пчелы были не то, что нынче, никого не щадили. Дед говорил: «Эта скотина даже хозяина не признает!» Вылетели пчелы из опрокинутого улья и так мишку угостили!
- Чего он испугался, с ружьем-то?
- Ружье дед потом в овраге нашел. А медведь больше к нему ни-ни, дорогу на пасеку забыл.
- Мой дед по-другому поступил, - улыбаясь, стал рассказывать Петрован. – Шибко он веселым стариком был! Не, дед Яков мишку не прогонял с пасеки, а наоборот, изловчился как-то и привязал его к дереву! Ага! Лапы передние связал на другой стороне липы, как будто пьяный мужик стоит, обхватив ствол обеими руками. Сходил потом дед за овечьими ножницами и всю шерсть со спины медведя состриг. Стоит косолапый у дерева голый, плачет от стыда...
- Получается, не веселый старик, а прямо изувер, душегуб какой-то! – хохотали мужики.
- А зачем ему медвежья шерсть понадобилась? – спросил Николай Фомич, тасуя карточную колоду.
- Бабушка из нее всей семье носков теплых навязала. Я до сих пор такие ношу. Тепло ногам в них, только собаки на меня зубы скалят, особенно псина Васьки Шихова так и норовит за ногу схватить.
- Это она тебе намекает, чтобы ты к Васькиной бабе по ночам не ходил.
- Я к ней не хожу! - категорически отверг Петрован обвинение.
- Тогда получается: один ты только и не ходишь, - сделал вывод Серега, сосед Ивана Егоровича, большой любитель розыгрышей и шуток.
- Не, у Васьки жена Маринка – женщина серьезная, - сказал Иван Егорович. – Бригадир на складе хотел с ней поиграть: «Дай-ка я, Марин, тебя поглажу!» Так потом больше недели синяк под глазом носил.
- Погладить-то успел?
- Она его погладила. А не пора ли нам, мужички, винцом побаловаться?
Налили, а выпить не успели. В сенях раздались голоса, шум, кто-то, чертыхаясь, в темноте шарил по стенкам, разыскивая дверь в избу. Вот дверь распахнулась, и в дом прямо ввалились колядовальщики: старик со старухой, два черта, солдат, поп с попадьей – разношерстная компания.
Озорники! Зашумели, закричали, песню про Коляду затянули. Поп с попадьей, увидев налитые стаканы, бесцеремонно выпили, закусили, никого ни о чем не спрашивая. Старуха сгребла со стола медяки, поставленные на кон, и высыпала их себе в карман. Полногрудая супруга черта уселась на колени к Сереге, крепко обняла его и даже чмокнула прямо в губы. Правда, и Серега не растерялся: он ловко запустил свободную руку чертовке под шубейку и кое-что там потискал. Хотел и еще что-либо потрогать, но черт поднес под самый Серегин нос внушительный кулак, а жену выдернул из его объятий.
Может, колядовальщики и больше нахулиганили бы, но Иван Егорович достал из буфета заранее приготовленный пакет с конфетами, пряниками и вручил его одноглазому то ли солдату, то ли разбойнику. Откупился хозяин - гости с таким же шумом ушли.
- Мужики! А кто это был?
- Да бабы переодетые!
- Серега, грудь-то настоящая? Не подушка из куриных перьев?
- Настоящая! Да еще какая! Ой-ё-ёй! – ответил Серега и восхищенно закатил глаза.
- Так это твоя баба была, Серега! Или не узнал? – рассмеялся Петрован.
- Светка уехала в город к родне на три дня.
Мужики переглянулись:
- Так получается тогда, Петрован, что Серега твою бабу тискал. Али не узнал?
Смеялись все, больше всех сам Петрован.
- Надо двери на запор закрыть, а то на огонек и другие компании заявятся.
- Не, пусть заходят. Только вино надо убрать со стола, не то утащат, и нам ничего не достанется.
- А зачем прятать? Наливайте.
Выпили, опять мелочь на кон поставили, карты раздали.
- А вот интересно мне, – сказал Серега. – Почему в Святки наряжаются солдатами, чертями, попами, старухами?
- Герои народных сказок, - предположил Иван Егорович. – В кого еще наряжаться? В голых папуасов? В страусов?
- Уже мало кто помнит, что надо колядовальщикам говорить, какие песни петь. Вот затянули «Звезда взошла, коляда пришла», а дальше и слов не знают.
- Тихо! Опять идут!
- Может, другие? Или не сюда?
Нет, сюда. Опять зашумели в сенях, дверь распахнулась, и в дом ввалилась та же компания. Сразу к столу, из холщового мешка высыпали конфеты, пряники, яблоки, куски жареной рыбы, полную четверть самогона выставили.
- Мужики! Скучно нам одним! Давайте вместе гулять!
Оказалось, чертовка – это Маринка, Васьки Шихова жена.
- А Васька где?
- Да спит уже паразит: с вечера наклюкался – дрыхнет. Иван Егорыч! Тащи гармонь!
Через четверть часа вся изба ходила ходуном: плясали, пели, много кричали, мало кто кого слушал.
Число гостей возросло. Аксиния, большая любительница попеть и поплясать, домой вернулась. Васька Шихов выспался и пришел жену искать. Еще какая-то компания на огонек и гармонь сюда заглянула. Всем были рады.
К утру кто постарше разошлись по домам, а молодежь долго бродила по улицам и традиционно озоровала. У снеговика возле клуба выдернули нос-морковку и пристроили красный овощ в совершенно другую часть снежного тела. Второму снеговику вместо метлы дали невесть откуда принесенную косу-литовку, и добродушное существо стало напоминать представителя совсем иного мира. Деревянную бочку, стоявшую вверх дном у колодца, принесли на крыльцо самому вредному в селе мужику и наполнили ее водой. Ему же на сарай умудрились затащить конные сани. У охотника Семена собаку выпустили из вольера - освобожденная псина принялась тут же лаять на своих освободителей; пришлось пригрозить ей оторванной штакетиной.
Светать стало. Пора по домам!
Нет, не все еще. Мальчишки-старшеклассники, выпросив днем у молоденькой биологички из кабинета настоящий скелет, теперь украдкой протащили его домой к их идейному вдохновителю Павлику. Озорники уже придумали, как с помощью хитроумных приспособлений они научат скелет щелкать нижней челюстью, курить и размахивать руками. Ну, держись, деревня! Завтра ночью такое устроим!
И еще не все! В конце улицы кто-то заиграл на гармони, двое парней, возвращавшихся с гулянки из соседней деревни, подхохатывая, пели частушки:
- Удивилася матаня,
Рот открыла и молчок!
Потому как на свиданье
Я явился без порток!
- А у нас в родной деревне
Трижды были случаи -
Девки хлопцев изловили
И любовью мучили!
- Повстречала на реке
Рыбака Васильича,
Обняла его сама,
Чтобы не снасильничал.
Похоже, и эти угомонились. Ночь прошла. Светать начало.
(Щеглов Владимир, Николаева Эльвира)