Я думала, взрослые давным-давно его выкинули, а он все годы пролежал на чердаке. Мой тревожный чемоданчик. Отлично сохранившийся, жестяной, цилиндрический, с громыхающей в боку крышкой. Внутри – колода игральных карт, окаменелые конфеты «Раковая шейка» и маленький пластмассовый носорог. Носорог никогда мне не нравился, поэтому я предложила ему пожить в чемоданчике: будут бомбить, побежим в подвал, там я тебя, может быть, и полюблю…
В подвале бабушка держала варенье, а дедушка – картошку. Каждый год бородатый мужик привозил её на телеге с полтонны, и дедушка собственноручно стаскивал тяжёлые мешки по крутой каменной лестнице: теперь нам никакой голод не страшен! Он был абсолютно прав: голода не было, и на картошку никто не налегал. Весною дедушка, ворча, уносил на помойку вёдра гнили: хорошо живём, слишком хорошо, вдруг война, а мы к одним разносолам привыкли!
Все войны начинаются ночью. Завоет спрятанная за печными трубами сирена, на западе послышится приближающийся шум моторов, и, прежде чем разлитый в воздухе Левитан объявит о нападении врага, мы должны будем выбежать из дому и скатиться по ступенькам в тёмную глубину, захлопнув за собою дубовую дверку. В подвале мы разведём костёр и будем питаться испечённой в золе картошкой. При свете голой лампочки мы скоротаем время за подкидным дураком. А в перерыве между бомбёжками папа сбегает в квартиру за кипятком, и мы будем пить чай с бабушкиным вареньем.
- Ну, это вряд ли, – смеялся папа. – Я, как офицер, на передовой буду!
У папы был свой тревожный чемоданчик – защитного цвета сумка, а в сумке – пара таких же защитных носок, пачка валидола, детское мыло и складной ножик. Перед боем надо было принять лекарство, а, переколов врагов, обязательно умыться и сменить носки. Я подумала и присоединила к своему набору циркуль: ну как придут убивать, а я без оружия!
- Положи циркуль в пенал и не выдумывай чепухи, – сказала мама. – Война будет быстрая: сбросят атомную бомбу, и конец всему!
Наверное, ядерный взрыв – розовый, а небо вокруг него бордовое. Или он салатовый, а небо – тёмно-зелёное? Все люди станут прозрачными, как на рентгеновских снимках, а через минуту – расплавятся и жидкостью утекут в землю. А земля останется сухая и в трещинах вся, и ещё полвека нельзя будет на эту землю ступать.
- Галинфанасьна, через пятьдесят лет американского президента точно не будет в живых, да и лётчик, который на нас бомбу кинет, совсем будет дряхлый! Зачем тогда им атомная бомба, Галинфанасьна?!
Галина Афанасьевна сняла очки, протёрла их кусочком замши, снова надела на нос, и, подумав, проговорила:
- Им достаточно будет напасть на Москву, ребята. Если подвергнуть столицу ядерной бомбардировке, правительство погибнет вместе с её жителями, вся оборонная система выйдет из строя, во всей стране погаснет электричество и начнётся паника. И тогда, – голос её повысился на терцию, – враги смогут безнаказанно утюжить наши поля танками, жечь наши дома, возводить концентрационные лагеря, расстреливать и вешать…
Галина Афанасьевна родилась на Дону – красные рассветы, белёные хаты, а внутри хат – палаши и пищали, серебряные сабли и тёмные ружья на стенах. В сорок первом Галине Афанасьевне было пятнадцать. Она хотела взять ружьё и уйти в партизаны, но старенькие родители упросили её остаться. И тогда Галина Афанасьевна устроилась работать в столовую – лучшая ученица в школе, она отлично знала немецкий язык и запросто могла понять, о чём говорят фашисты. А разговаривали солдаты и офицеры исключительно о жестоких военных планах – там станицу сжечь вместе с жителями, здесь эшелон с оружием на восток пропустить. И Галина Афанасьевна, золотая значкистка ГТО, каждое утро, затемно, пока все спали, бегала за три версты к партизанам, передавая им сведения и еду. В восемь утра она как ни в чём не бывало лепила свиные котлеты, а днём немцы терпели поражение за поражением: взрывались мосты, эшелоны то и дело шли под откос, а жители приговорённых станиц исчезали куда-то вместе со скотиной, и лишь неостывшие печи могли намекнуть на недавнее человеческое присутствие…
- Советская армия стоит на страже мира, ребята, – продолжала Галина Афанасьевна окрепшим голосом. – Она не позволит неофашистам и империалистам…
- Галинфанасьна, надо весь Советский Союз стеклянным колпаком накрыть, чтобы никто не пробрался!
- Под колпаком дышать плохо! Надо огромную сетку натянуть, пусть бомбы на неё падают!
- Какую сетку! Ракеты магнитные, чтоб ихние снаряды притягивали и назад отправляли!
- Словом, наш оборонно-промышленный комплекс старается сохранить мир во всём мире и работает в этом направлении, – Галина Афанасьевна постучала по столу указкой. – И, если враг ударит по нам, мы дадим ему достойный отпор!
Несколько голосов уверенно уракнули, кто-то зататакал, подражая пулемёту. За окном голубело небо, и подозрительно быстрый золотой самолётик оставлял в нём такую же золотую дорожку. И, наверно, никто, кроме меня, в этот момент не думал о том, что отпор-то врагу мы дадим, но вот сколько нас погибнет во время первого вражеского удара? И кто сказал, что среди погибших не будет меня и моей семьи?
- Если б немцы тебя спросили, кого убить: маму или папу, ты бы кого выбрала? – спрашивала у всех Санитарка. И сама отвечала: – Я бы сказала: «Убейте меня».
Ещё когда мы были октябрятами, Санитарка ходила по школе с белою, с красным крестом, сумочкою, с точно такой же повязкой на рукаве, а на голове носила такую же шапочку. Каждое утро она проверяла, чисты ль у членов нашей звёздочки руки, вымыты ли уши, не отросли ли ногти, и нет ли под ними грязи. В сумочке она хранила зелёнку и бинт, пластырь и большую ложку для прикладывания к синякам и шишкам. Когда маленький злой второгодник на бегу стукнулся головою о дверь, она протянула ему ложку, и он, зашипев бездомным котёнком, швырнул ей эту ложку в лицо… Всё детство она хотела быть врачом, а в четвёртом классе, скатившись из слабых хорошисток в крепкие троечницы, остановилась на медсестре.
- Если будет война, я пойду на фронт, – играя белокурым локоном, сказала она на совете отряда. – Раненых спасать.
- А я – лётчиком, Пентагон бомбить! – выкрикнул кто-то.
- А я – моряком! Как пущу торпеду!
Я тоже подняла руку и в наступившей тишине сказала про кавалерию. Никто не знал, что это такое.
- В кавалерию… На коне скакать, – пояснила я, чувствуя, как краска приливает к лицу. И в следующую секунду класс взорвался хохотом:
- Шашкой махать!
- Танки топтать!
- Бошки сносить!
- Каски рубить!
Я до сих пор не понимаю, что такого уж нелепого было в моём желании служить в конной армии. В Великую Отечественную конники служили в разведке, перевозили лёгкую артиллерию, а иной раз и шли в атаку, повергая вражеских пехотинцев в суеверный ужас. Дедушка, хоть и не был кавалеристом, любил вспоминать, как деревенские навыки верховой езды спасли ему жизнь. Командир послал его с донесением в штаб, дедушка сел на лошадь и ускакал, а через полчаса началось наступление немцев, и погибла вся рота…
- Ребята! – продирался сквозь всеобщий смех голос пионервожатой. – Да, конница сыграла огромную роль в победе Советской Армии над фашизмом, но современные военные технологии ушли далеко вперёд! Сверхзвуковые истребители и ракеты! Подводные лодки! Противотанковая артиллерия! А в скором будущем, ребята, мы сможем перехватывать даже… лазерный луч! Это страшнейшее космическое оружие. Американские империалисты хотят направить его на нашу страну из космоса и в считанные часы выжечь всё живое. Но, в отличии от атомной бомбы, он не ядовит. Таким образом враги рассчитывают заселить нашу территорию!
Три крытые военные машины проехали мимо школы – огромные грузовики с хищными носатыми профилями, с холодно-яростным взглядом свирепых фар. Никто на улице не кричал и не спасался бегством, значит, машины были наши. Но почему они ехали по городу вместо того чтоб стоять в гаражах или бороздить свои учебные полигоны?
- Наша армия всегда отвечала на агрессию мощным ударом! – верещала вожатая. – А вы, ребята, тоже должны быть готовы к подвигу! Подумайте, что вы можете сделать для того, чтоб защитить Родину? Хорошо учиться – раз! Знание – сила! Заниматься спортом – два! Хорошая спортивная подготовка – залог победы! Быть смелыми – три! Смелость города берёт! А главное – что?
- Любить Родину! – грянули наши голоса и потонули в звоночных трелях…
- Да это ж просто гильза! – Боец презрительно оглядел мой подарок. – Я их ещё в детском саду не уважал! Настоящее оружие – оно вот!
Боец вынул из кармана крупный патрон с блестящей острой головкой.
- Совсем как помада! – Санитарка поднесла патрон к губам.
- У вас, баб, всегда ерунда на уме! – нахмурился Боец, отбирая патрон. – Вот разведу на пустыре костёр, знаешь, как бабахнет?
Боец знал о войне всё. Он отличал немецкую каску от нашей. Он часами мог рассуждать о танках и истребителях. Когда он рассказывал о советских разведчиках, его большие голубые глаза лучились нежностью и восторгом. А по воскресеньям, тайком от матери, он брал из сарая садовую лопатку и ездил на троллейбусе в ближайший лесок – там, по его словам, сорок лет назад шли ожесточённые бои, а значит, в земле должно было быть дофига оружия.
- Моя последняя находка! – Боец с гордостью доставал из портфеля ржавую круглую банку. – Магазин Пэпэша собственною персоной!
Он любовно развинчивал и снова завинчивал свою железяку, поясняя:
- Пэпэша – это пистолет-пулемёт Шпагина. Изобретён перед самой войной. У меня дома книжка про оружие есть, там всё написано. Закладываешь в магазин семьдесят один патрон – и стреляй сколько хочешь! Я потом другие детали выкопаю и всего Шпагина соберу. Враги к нам в квартиру ворвутся, а я как жахну по ним очередью! Вспомнит тогда мамка, как ругалась!
Мы с Санитаркою наломали веток, сложили шалашиком. К вершине шалашика Боец поднёс увеличительное стекло.
- Солдат должен уметь развести костёр безо всяких спичек, – сказал он, любуясь cолнечной точкой. - Спички промокнут, а лупа, она навечно!
Солнце светило, а сырые ветки и не думали дымить. Тогда Боец достал из кармана спички. Но они гасли одна за другой, едва успев вспыхнуть. Санитарка заскучала, сняла берет и стала распускать свои жидкие медицинские хвостики. Я подобрала с земли обрывок газеты и, скомкав, запихала внутрь шалашика.
- Дай сюда, – я взяла у Бойца коробок и уверенно, как будто не первый, а сотый раз в жизни чиркнула спичкой. - Костёр надо зажигать изнутри. Найди ещё бумаги.
Боец порылся в портфеле, достал дневник:
- На вот, скажу, что потерял. А где ты так жечь научилась?
- У папы на военных учениях, – легко соврала я, вспомнив давнюю, дошкольную ещё, лесную ночёвку в палатке, когда мама разводила костёр, а папа потрошил только что пойманную щуку. – Видишь, ветки сухие почти? По одному листу вырывай, комкай и подавай мне!
Костёр разгорался. Боец бережно, словно живое что-то, выудил из кармана свой патрон, погладил, поцеловал:
- Прости, братишка! – и втолкнул его в полыхающий шалашик. Пляшущий огонь отразился в блестящем наконечнике.
- Бежим! – Боец схватил меня за запястье, и внезапный приятный ток прошёл по руке до самого сердца. – Нельзя здесь стоять, убьёт!
Мы побежали прочь. Забытая нами Санитарка дулась в кустах, смотрясь в карманное зеркальце.
- Я расскажу, чем вы занимаетесь, – сказала она высокомерным тоном. – И про костёр расскажу, и про дневник, и про патроны разные!
Сзади послышался хлопок, и, обернувшись, мы увидели взметнувшиеся над огнём искры: честно говоря, я ожидала чего-то большего. Но щёки Бойца розовели от гордости:
- Видали? А представляете, если большая ракета бабахнет?
- А зачем это? – вдруг спросила Санитарка, красиво изогнув шею. – Для чего на войне патроны в огонь бросать? Врагов отпугивать?
- И врагов отпугивать, и своим сигнал подавать, мало ль зачем? – Боец светился, как победивший сын полка. – Вообще надо привыкать к взрывам и выстрелам, чтобы потом не бояться!
Звёзды на небе неподвижны, а одна звездочка всё летит и летит. Папа говорит, спутник. А вдруг спутник американский: ты идёшь по улице, а они именно тебя на камеру снимают, чтобы потом убить? А вон та звезда почему такая яркая? Может, это и не звезда вовсе, а тот самый лазерный луч из космоса к нам идёт? Не болтать, чистить зубы и носом к стенке! Но ночью танки ревут под окнами. Не танки это, а теплоцентраль, ругается мама. И не под окнами, а далеко, у реки. Она часто пар по ночам выпускает, просто ты раньше не слышала, потому что спала как убитая! Убитая, я лежу вниз головой на ступеньках, и ветер треплет концы моего пионерского галстука: именно такою меня запечатлеет историческая кинохроника, и выжившие будут смахивать слезу, узнавая руины родного города… Почему такой ветер, аж стёкла трясутся? Что, если это на Москву уже сбросили ядерную бомбу, и вертящийся чудовищным волчком гриб гонит вокруг себя воздушные потоки? Кто не погибнет сразу, умрёт от лучевой болезни. Санитарка говорит, что кровь от неё белою делается. И вены под кожей становятся белыми. Мои вены синие, значит, пока всё в порядке. Бабушка, а вдруг всё-таки нападут? Надоела ты со своей ерундой, давай лучше шить научу! Портниха и в войну на хлеб заработает!
Атом бывает мирный, но если на территорию атомной станции бросить простую гранату, рванёт, как миллион Хиросим. А в нашей республике как раз строят такую электростанцию, да не простую, а самую крупную в Европе.
- И-д-и-о-ты! – от всей души восклицаю я посреди всеобщего ликования.
- Марш за дверь! – гремит историчка, оторвавшись от плаката, где учёные дядьки возятся с колбами. – Постой и подумай о том, что ты сказала! И родителей приведи завтра! Я хочу посмотреть в глаза тех, кто тебя такую воспитал!
В школьных коридорах тихо, только где-то внизу командует и топает каблуками завуч. Если она поднимется на третий этаж и увидит меня, придётся ей рассказать, как я оскорбила советскую науку. Меня поведут к директору. Директор позвонит родителям на работу. Любой человек – хоть какой военачальник, хоть какой президент или академик, даже Индира Ганди, даже сам Муамар Каддафи и Фидель Кастро – больше всего на свете боится того, что родители узнают о его ошибках и тайных выходках: мы куска не доедали, ночей не спали, а ты…
За дверью раздаётся индейское улюлюканье Бойца, а через секунду он вылетает с портфелем из класса.
- Я специально орал, чтоб меня выгнали, – говорит он. – Ты можешь меня в следующий раз на те учения взять?
- Вряд ли, – я важно усаживаюсь на подоконник. – Видишь ли, надо иметь папу военного. А у меня ещё и дедушка военный, и другой дедушка тоже офицер…
- Я шпору выкопал, – он вытаскивает из портфеля ржавую железяку. – Подумал, тебе для кавалерии…
Серая ворона пикирует на школьный двор, и стайка голубей в испуге разбегается. Когда начинается война, голуби улетают прочь, а вороны слетаются в осаждённые города, чуя поживу. Поэтому голубь – птица мира, а ворона – нет.
- Я раздумала воевать. Я в эвакуацию поеду. У меня все родственники на Урале, туда ни немцы, ни французы ни разу не доходили.
- Ну и поезжай, тоже мне! – Боец презрительно плюёт под ноги. – Я думал, ты смелая, а ты, как все девки! Не носить тебе орденов!
Наше звено помогало фронтовикам. Их было двое. Старик жил возле базара, старушка – рядом со школой. Мы с Санитаркой боялись старика и любили старушку, Боец подружился с обоими. Старушка пекла творожные шанежки, старик курил и закатывал штанину, демонстрируя побелевший от времени шрам. Мы приносили им продукты и записывали военные воспоминания: «Я как увидел немцев, как побежал в рожь», «Я на фронт туфли на каблуках взяла и серёжки мамины...».
- Давайте их познакомим, – предложила Санитарка. – Может, поженятся!
Утром девятого мая мы купили два букета: красные розы – мужские, белые – женские. Стали спорить, кого к кому приглашать в гости: старушку к старику или старика к старушке.
- Видали у него орден Отечественной Войны? – кричал на всю улицу Боец. – Он вам не просто дед какой-то!
- Зато она в молодости красивая была! – парировала Санитарка. – Помните фотографию, где она в белом?
Из дверей пекарни тянуло сдобой. Розы пахли божественно, а булочки – гениально.
- Пусть лучше она своих шанег напечёт, – сказала я, вдыхая хлебный дух. – Он их поест и влюбится. Чего ещё человеку надо?
Решили сначала идти к старику: его дом стоял совсем рядом; на стене плескалось алое знамя. Такие же знамёна алели на стенах других домов, над дорогами полыхали растянутые полотнища кумача. Медали ветеранов сияли на утреннем солнце. У здания милиции был припаркован старинный автомобиль, и из него доносилась песня про синий платочек.
- А может, и не будет войны никакой? – Санитарка мечтательно понюхала белый букет. – Может, вообще все войны в мире сами собой закончатся?
- А Афганистан? – строго спросил Боец. – А Кампучия с Африкой? Мы ещё там навоюемся, главное – вырасти успеть!
Сверху послышался нарастающий гул. Прохожие стали задирать головы. Всё больше и больше людей шли, глядя в небо. Мы тоже посмотрели вверх и увидели целую стаю летящих над городом самолётов. Наверно, это были маленькие самолётики, но летели они так низко, что казались большими. Мы отчётливо видели их хищно выпущенные колёса и бешено вращающиеся пропеллеры.
- Один-два-три! Пять! Семь! Десять! Ух ты, двенадцать! Четырнадцать! – восхищённо считал Боец, а в моей голове пронеслись слова из какой-то военной повести: «И вдруг над головами ребят на низком, почти бреющем полёте пронёсся бомбардировщик… Ложись! – закричал кто-то…».
- Ложись! – закричала я, падая на тротуар вниз лицом. Рык множества моторов прокатился не то над ухом, не то где-то в животе. «Специально девятого мая напали, чтобы праздник испортить», – подумала я, выглядывая из-под руки. К остановке как ни в чём не бывало подкатывал украшенный флажками троллейбус. Люди не спеша садились в него, и многие с интересом поглядывали в мою сторону. Воробьи сновали у прохожих под ногами, а толстая тётка в синем халате катила сундук с мороженым. Я подняла голову и увидела лежащую на животе Санитарку, её по-лягушачьи расставленные тонкие ноги в белых колготках и белых кроссовках. Убита? Я дотронулась до её щиколотки – Санитарка вскочила, как ошпаренная. Рядом со мной поднимался с тротуара Боец.
- Не бомбили? – спрашивал он, отряхивая штаны. – На Москву полетели, а у нас никто ничего и не знает!
Солнце всходило за рынком.
- Погоди, Москва ж там! – я махнула в сторону солнца рукой. – И самолёты летели оттуда. Значит, на запад летят. Наши это!
- А может, они Москву уже разбомбили и домой возвращаются?
- А почему тогда мы не видели, как они туда летели?
- А может, они ночью летели, когда все спали?
Глядя на нас, мороженщица укоризненно покачала головою. Под осуждающими взглядами прохожих мы свернули во двор и зашли в подъезд стариковского дома. Дверь знакомой квартиры была приоткрыта, и в глубине прихожей маячили чёрные тётки. А направо от двери высился прислонённый к стене узкий шкаф…
- Это гроб. Крышка от гроба, – прошептала Санитарка, крестясь слева направо. Не сговариваясь, мы бросили наши красные и белые розы под ноги и выбежали на улицу. Улица по-прежнему улыбалась, и трое солдат, весело гогоча, покупали мороженое.
- Я поняла, что это за самолёты были, – задумчиво произнесла Санитарка. – Это Москва напала на Польшу… Ксёндз говорил, что она вот-вот нападёт…
Ксёндзов нет. Их вместе с попами давным-давно прогнали большевики. А те немногие, что остались, доживают свой век в тени алтарей, за царскими вратами, в полумраке высоких хоров. Бесплотные, прячутся они за горящими свечками, хоронятся в органных трубах, прикидываются статуями. Когда посещают их такие же призрачные, из одного с ними мира, старухи, они переходят из газообразного состояния в твёрдое. Берут древнюю чёрную книгу и, раскрыв наугад, тычут костлявым пальцем в тёмную страницу: Богородица – сын народится, Бог-отец – на столе мертвец… А ночью по пыльным винтовым лестницам они поднимаются под самые шпили; чернея в окнах звонниц, они читают таинственные латинские заклинания: фокус, морокус, перпетуум мобиле! Призывают духов войны и капитализма. Или всё-таки отгоняют?
Услышал непонятное – спроси. Любой разговор должен быть доведён до конца, и любая истина – выяснена. Если бы Боец не плюнул тогда в Санитаркино лицо, если бы я не измерила её с ног до головы испепеляющим взглядом, если бы мы не ушли, презрительно развернувшись, – как знать, может быть, эта белокурая модная девочка и рассказала бы нам о своей второй, тайной жизни? И, узнай Боец о параллельных, непионерских, мирах, через десяток лет он бы не стал рэкетиром?
- И стал бы, и сел точно так же! – хохотнула взрослая Санитарка, дымя сигаретой. – Ему на роду было написано воевать. Вот и воюет, раз по-другому нельзя!
Санитарка достала из красивого несессера такой же красивый товар – бутылочки, баночки, тюбики. Всё зелёненькое, на белых крышках и этикетках изогнутый изумрудный листочек.
- Каждое утро мешаешь ложку порошка с водою и пьёшь натощак. Лишний вес и уйдёт! Помнишь, как я поправилась, когда родила? А потом попила коктельчик – десяти кило как не было! Сто долларов – и никаких усилий!
- Как-нибудь само образуется, – сказала я. – Да и нет у меня таких денег. Это ж больше зарплаты!
- Скучно живёшь! – Санитарка вытянула руку, любуясь перламутровым маникюром. – Нафига было столько лет учиться?
- А помнишь, как ты о медицине мечтала?
- Да прям, мечтала! Надо было что-то врать, я и врала! На фронт пойду, раненых выносить, как же!
Да я бы к бабце на деревню смылась, если что! Она всю войну там прожила – немцы её ни разу не тронули. Главное было – партизанам не помогать и жидов не прятать! Да ты хоть крем возьми, семь баксов всего лишь!
Санитарка была красива, а я – умна. Ей бы пошла гимнастёрка, а мне – погоны. Но мы уже не думали о войне. Я, например, перестала бояться в четырнадцать лет, гостя у тех самых уральских родственников. Ни Гитлер, ни Наполеон, ни Чингисхан не плюнули в Синюшкин колодец, не растоптали голубой змейки, не взломали малахитовой шкатулки, не надругались над хозяйкою медной горы… Покачиваясь в лодке, я привычно следила за идущим на посадку истребителем. И поняла, что это исключительно наш истребитель, ибо никто, кроме наших, сюда не долетал. А если не долетал, то, значит, и не долетит?
«Раковые шейки» отправились в мусорное ведро, но носорога и карт мне почему-то жалко. Носорог стоит на книжной полке, а карты – вот они: дама червей – мама и бабушка, король пик – дедушка и папа, а вот и я: тоже пик, в молодости треф. Девятки – хлопоты, десятки – к переменам. Главное – профессию иметь, тогда никакие перемены не страшны. Не иди в экскурсоводы – заваруха в стране начнётся, кому ты будешь нужна? Зачем нам новая мебель – вдруг бежать придётся? Ты скормила собаке тушёнку, а она на голодные времена была припасена! Не трать дедушкиной тысячи – положи на книжку! Да не здесь, а в России, там стабильно…
Но жизнь задним числом учит меня ничего не оставлять на потом. Потома не будет – деньги обесценятся, консервы протухнут, развалятся государства и появятся новые... Бубновая дама – племянница? Ей нет ещё четырнадцати лет, она не дама, а отроковица, и, стало быть, какой-нибудь валет… Срывая ковидную маску, она вываливает школьные новости: учительница сказала, в аптеке йод раздают! Надо выпить четыре таблетки в случае радиационной угрозы со стороны белорусской АЭС! Только непонятно – перед взрывом или после взрыва?
- После взрыва, – говорю я, сентиментально забрасывая чемоданчик на кухонные антресоли: пусть полежит ещё сорок лет до моего второго пришествия. Во двор заезжает большая машина, дом трясётся, и окно гудит, словно колокол. И дребезжащим старческим колокольчиком вторит ему заблудившаяся во времени жестяная тревожная дверца…
12Anna Gluchova, Irina Idir и ещё 10Все реакции: