,а на седьмом году жизни в душу закралось сомнение: как он, Дед Мороз, в квартиру-то попадает, когда все окна закрыты? Не может же он, словно кот, в форточку влезть?
- Он не то что в форточку, он и в замочную скважину проникнет, - сказала мама, вешая на елку стеклянного красноармейца в зелёной будёновке. – Он ведь волшебник: слово специальное скажет, и маленьким станет, словно ползёрнышка. В любую щель пролезет и опять увеличится вместе со всеми своими подарками.
- Узнать бы это слово… Кто-то ведь его всему научил, - я возилась внизу, пристраивая огромную золотую кукурузу на прищепке. – Может, и меня выучат хотя б на Снегурочку. Дед Мороз тоже ребёнком был...
- В том-то и дело, что не был, - ответила мама. – Никто его молодым даже не помнит. Тысячи лет он дед, и появляется только на Новый Год.
Мама часто вспоминает, как много лет назад её оставили дома одну: дедушка работал, а бабушка пошла за мандаринами. В комнате пахло лесом, игрушки подмигивали с ёлки, а тот самый красноармеец переглядывался с упитанной, в сверкающем тулупе, боярышней. Мама сидела на подоконнике и, грызя сахар, смотрела на заснеженный двор. Вдруг ей почудилось, что кто-то быстро-быстро пробежал за её спиною – мышь, что ли? Мама обернулась, но никого не увидела. Она снова уставилась в окно, и таинственный некто промчался обратно – нет, не мышь, а мышиный король целый… Через несколько секунд Дед Мороз вышел из подъезда, и был он самый что ни на есть классический – великий, могучий, в красной шубе и красной шапке, с большим красным мешком на богатырском плече…
- Он дошёл до сарая и исчез! – рассказывает мама. – Понимаешь, просто исчез, как будто бы в воздухе растворился. И тогда мне стало ясно: это он ко мне приходил! Это он пролетел мимо меня неслышною тенью, от двери к ёлке и назад! Я под ёлку кинулась, а там подарков видимо-невидимо: и домино, и конфеты, и кукла с волосами, и стихи Маршака…
Когда папа на дежурстве, я сплю с мамой. А когда дедушка в командировке, я сплю с бабушкой. С ними хорошо и спокойно: если что, всегда защитят от живущих в темноте чудищ. И хрустальный гроб, летающий по комнате, не так уж страшен, если ты спряталась за маму. И непрестанно потирающий лапы чёрный медведь не достанет тебя из-за бабушкиной спины, так и простоит не солоно хлебавши до утра между шкафом и швейной машинкой… Кто-то тяжёлый ходит на чердаке: туп-туп-туп! Бабушка говорит, соседи, но я-то чувствую, что Дед Мороз. Вот он, уже спустился вниз и скрипит снегом под окнами, удаляясь. Я достаю из-под подушки фонарик и крадусь к ёлке: так и есть, блестит синими боками кукольная посуда, хитро прищурился Волшебник Изумрудного Города на книжной обложке, а главное – доверчиво глядит на меня плюшевый заяц: ты будешь меня любить?
Я шла домой с прогулки, и заяц шёл со мною. На нём было сшитое бабушкой клетчатое пальто и связанная мамою шапка. Зайцу был уже год, а я его любить не переставала. Я даже в школу его носила, тайком открывая ранец и проверяя, как он там, не загрустил ли?
- Смотри, - мысленно сказала я зайцу. – Не появится ль Дед Мороз, не принесёт тебе друга?
Заяц удивлённо посмотрел на меня большими глазами: ты мой друг, зачем нам ещё кто-то?
В подъезде стоял некто седой, бородатый, в мохнатой шапке – его лицо явственно проступало в пыльном дверном окошке. Вот он помахал красной варежкой и пропал, как будто и не было его вовсе. Я бросилась к двери, распахнула её – в подъезде никого не было, только лишь хлопнула дверь на нашем втором этаже. Взбежав наверх, я надавила кнопку звонка. Открыл папа. Пахло бараниной и сдобой.
- Угадай, что я приготовил?
- Лагман! – привычно ответила я.
- Что лагман! Эчпочмаки – треугольники с картошкой и мясом! Мой руки и иди кушать!
На телефонном столике валялась картонная маска – борода, усы, блестящий розовый нос. Папина ондатровая шапка лежала рядом.
- Папа! Это ты сейчас Деда Мороза изображал в подъезде? – спросила я, примеряя маску у зеркала.
- Да нет, какой Дед Мороз! Я треугольники пёк, не мог от плиты отойти! В них же всё время надо бульон наливать!
Под ёлкой стояла глянцевая картонная коробка с нерусскими надписями. На коробке – белое здание вокзала с красной крышей, со скамеечками и круглыми клумбами вдоль перронов.
- Я же сказал: руки мыть и кушать! – поторапливал папа. – Вот мама с работы придёт, будем все вместе макет собирать! А маска не знаю, откуда взялась, может быть, бабушка купила!
- Ей почти десять лет, а она до сих пор верит в Деда Мороза! – ворчал папа, думая, что я не слышу. - Ей не интересен ни спорт, ни политика, ни наука! Только игрушки да сказки дурацкие! Она у тебя совсем к жизни не приспособленная! Да я в её годы…
- В её годы ты впервые убежал из дома, это я сто раз слышала. В тринадцать попробовал водку, а в четырнадцать угнал мотоцикл. Ты хочешь, чтоб она была такая же самостоятельная?
- Я не хочу, чтобы ты забивала ей голову разными глупостями!
- Ребёнок должен во что-нибудь верить – до революции верили в Бога, а теперь – в Деда Мороза, Буку и Бабу Ягу. Послушнее будет.
- Вот именно что послушнее! А внутренний стержень где? Где сознательность? Эта послушная подаст мне стакан воды, когда я заболею? Уйдёт в партизанский отряд? Кинется грудью на амбразуру?
- А иди-ка ты к чёрту со своей фигнёй! – огрызнулась мама, выходя из-за ширмы. Я и не знала,что ей известны такие слова, а она не думала, что я в комнате. В руках у мамы были фломастеры и набор конфет. Фломастеры были шикарны: целых двенадцать, в небесно-голубой упаковке – ни у кого таких в нашем классе, наверное, не было.
- На вот, за хорошую учёбу, - мама протянула мне подарки. – От нас с папой… И Дед Мороз ещё что-нибудь принесёт вечером!
Дети двадцать первого века тоже должны во что-то верить. Лучше бы в Бога, но Бог исключает Буку, Бабу Ягу и Деда Мороза. Без них – скучно.
Что ты хочешь на Новый Год?
- Естественно, зайца! – важно говорит Гога.
- Ну, напиши письмо: Дедушка Мороз, принеси мне, пожалуйста, зайца. Ты все буквы знаешь, сядь и напиши, это же так легко!
Я диктую, а Гога пишет старательно: верит. Он любит серых и белых зайцев, никаких ярких расцветок не признаёт, точь-в-точь как я в детстве. Мы выходим на улицу и опускаем письмо в почтовый ящик. Оно пойдёт далеко-далеко, сначала в Москву, а потом на север, в Великий Устюг. Дед Мороз прочитает письмо, махнёт рукавом, заяц из рукава и выскочит. А Дед Мороз его в мешок посадит вместе с другими подарками, сядет в сани, запряжённые тремя белыми конями, да как помчится! Сначала по земле, потом по небу – ясною ночью можно увидеть, как он летит! Я видела лишь однажды – специально в ту ночь даже спать не ложилась…
Соседка отыскала в своём телефоне нужный номер, скинула его мне.
- На вот, позвони. С этим Дедом не соскучишься. И берёт недорого. И сам подарок приносит какой закажешь. Я его в позапрошлом году вызывала – малый до сих пор вспоминает.
Я позвонила.
- Дед Мороз на связи, - отозвался густой весёлый голос. – Хоть кого развеселю, что угодно подарю, спою про Новый Год, а там уж и расчёт!
- Систа-колбасиста! – произнёс Гогушка, когда я пришла за ним в садик. – Я сегодня за обедом думал и понял: всё систа-колбасиста!
- Скоро к нам придёт Дед Мороз, - сказала я. – Надо выучить стихотворение про Новый Год!
- Я уже знаю. Систа-колбасиста!
Говорят, под новый год, что ни пожелается, всё всегда произойдёт, всё всегда сбывается. Я в своё время выучила это стихотворение за пять минут. А Гога по дороге домой импровизирует: «Могут сбыться у ребят все желанья быстро…»
- Надо только, говорят, - напоминаю я, и Гоген радостно подхватывает:
- Систу-колбасисту!
К нам пришла моя лучшая подруга с шестилетнею дочкой, толстенькой степенной девочкой, любящей пупсов, кукольную мебель и паззлы с котятами. Напившись чаю, дети улеглись под ёлкой – на полу, вокруг крестовины были проложены игрушечные рельсы, и возле старого, моего ещё, макета железнодорожной станции, стоял маленький чёрный паровозик с двумя вагонами. Надави на рычажок, и паровозик поедет.
- Вот бы их поженить, - прошептала подруга, и я, знаете ли, совсем не была бы против. Я с ужасом думаю о той, которую Гоген приведёт в наш дом, или, не дай Бог, о той, в чей дом он уйдёт, и понимаю, что если и были в истории человечества девочки получше подругиной дочки, то этими девочками были только моя мама да я.
- А я выучил новый стих! – закричал Гога, вскакивая на ноги. – Не лениться, не зевать, а иметь терпение, и ученье не считать за своё мучение! Завтра к нам придёт Дед Мороз, я ему расскажу, и он подарит мне зайца!
Дед Мороз был с настоящею исседа-рыжею бородою и с такими же рыжевато-седыми длинными волосами, выпростанными из-под лисьего малахая. Глаза карие, бойкие – не такой уж и Дед. И, наверное, не такой уж Мороз. Скорее, святой Патрик в своём изумрудно-зелёном халате.
- Привет хозяюшке в уютной гаюшке, - приветливо загудел он, проходя в комнату. Валенки его были белы от налипшего на них снега. – А где Гоген, любитель зайцев? Я друг зайцелюбивых мальцев! Гоген, картину напиши и Дед Морозу покажи!
Взволнованный Гога с опаской вышел на середину комнаты:
- Я стихотворение расскажу!
- Давай валяй стихотворенье, оно прекрасно, как варенье! – Дед Мороз снял парчовую варежку, протянул Гоге руку. Правильную такую, обветренную мужскую руку с крепкими пальцами. В этой руке легко представить молоток, дрель, топор и пилу даже. Гоген с удовольствием, по-взрослому, эту руку пожал. Потом заложил руки за спину и произнёс:
- Сергей Михалков!
- А я Михалкова таким вот помню, когда родился он на свет! – Дед Мороз отмерил в воздухе полметра. – Игрушку ему подарил я, а он мне два гимна в ответ!
- Я знаю гимн! – вскинул голову Гога. – Россия священная наша держава, Россия великая наша страна…
- А дальше? – прищурился Дед Мороз.
Гога покраснел.
- Я другое учил… Тоже Михалков… Под Новый Год, говорят…
- Говорят, под Новый Год, - подсказала я. – Ну, вспомни, ты же всё знаешь…
- Систа-колбасиста, - сказал Гоген басом и полез под стол. Уже сидя там он повторил: - Весь мир систа-колбасиста…
- Ох и колбасисто ж у вас на столе! – сказал Дед Мороз, усаживаясь на стул. Ухватив два куска нарезанного сервелата, он отправил их в рот. – В миске пельмени, компот в хрустале!
Я поставила перед ним тарелку. Большою ложкою он накладывал в неё пельмени:
- Пельмени домашние лучше всего, и, право, не жалко за них ничего! А выпить, хозяюшка, есть или нет? Мы с радостью примем любой ваш ответ! – глаза Деда Мороза скользили по книжным полкам, по пианино, по старинным, середины прошлого века, картинам. - Вижу, что в доме культурном не пьют, и это везде называется гуд! А я-то на пьяниц глядеть подустал, в доме непьющем я б заночевал…
Он употребляет приставку «под», образуя глаголы со значением проявления действия в слабом, незаметном, скрытом или неполном виде: подустал. И он определённо не дед: мясо любит, зубы на месте, лицо без морщин! На секунду мелькнула у меня шальная мысль о ночлеге, но Гоген внизу грозно крикнул:
- Систа-колбасиста!
- А, это ты, философ, боишься Дед-Морозов! – Дед Мороз наклонился под стол, отогнув скатерть. – Но добр и кроток Дед Мороз, он Гоге заюшку принёс!
Развязав золотой, в тон варежкам, мешок, он достал из него ярко-жёлтого зайца с торчащими в стороны ушами. Заяц улыбался, и изо рта у него торчали пластмассовые клыки.
- Это Пикачу, - со знанием дела сказал Гога, прижав зайца к груди. Хвост у Пикачу был лисий, а на спине топорщились маленькие фиолетовые крылышки. – Весь садик покемонов смотрит, а мне она всякую ерунду показывает… Аленький Цветочек да Снежную Королеву…
- Нету, хозяйка, у вас мужика, - гудел Дед Мороз, выходя в прихожую. Валенки его оставляли на полу мокрые следы. – Но я полагаю, что только пока!
Он сам позвонил мне на следующий день, первого января. Звонил второго и третьего. Звонил и на Рождество: номер его, с тремя двойками посередине, настойчиво высвечивался в моём смартфоне. Я не прочь была б отозваться, но маленький, трёхлетний ещё Гога, спрашивал с экранной заставки широко распахнутыми голубыми глазами: разве нам плохо вдвоём?
А в тот предновогодний вечер я больше всего боялась пропажи чего-нибудь ценного – ключа от квартиры, например. Или кошелька, спящего в верхнем ящике комода. Или банковской карточки, прильнувшей на полке к корешку старого толкового словаря… Но, проводив весёлого Деда Мороза и сунув ему две радужные бумажки, я, наоборот, обнаружила на диване маленькую, с советскую копейку, зелёную перламутровую пуговицу.
- Она бриллиантовая? – спросил Гоген, вертя пуговицу в руках.
- Бриллиант белый. А это изумруд. Самый дорогой камень в мире…
Красивая пуговица долго ещё хранилась среди Гогеновых сокровищ. А я через несколько дней пошла в ювелирный отдел ближайшего торгового центра – даже не знаю, что меня туда привело. Кольцо с изумрудом среднего размера стоило три зарплаты. Недолго думая, я оформила кредит. Деньги я выплатила за три года, а кольцо на мне до сих пор. Изумруд блестит в дождь и сверкает на солнце, вызывая быстрые взгляды знающих толк женщин. А если снять кольцо и посмотреть сквозь камешек на что-нибудь сияющее, - на новогоднюю, например, новогоднюю ёлку, - можно увидеть целый сказочный мир, стереометрическою прогрессией огней уходящий в нескончаемое детство…
9Anna Gluchova, Lana Happyness и ещё 7Все реакции:
9Anna Gluchova, Lana Happyness и ещё 7Все реакции: