Последний раз живую ёлку домой приносил в прошлом веке. Помню, что добывать её с каждым годом становилось всё труднее. И в тот год на работе сказали, будто все стихийные торговые точки подвергнутся облавам, а на торговцев заведут уголовные дела. И накаркали: возвращаюсь с работы, прохожу по привычным ёлочным «развалам», а там – ни хвоинки.
Бреду по Спасской, которая была ещё Коммуной, бормочу: «Ель, моя ель, уходящий олень». А ещё – строчку, которую мы в детском саду не понимали и произносили слитно и скороговоркой: «Чу, снег по лесу частому под полозом скрипит». Останавливаюсь напротив детской библиотеки. На заснеженном газоне растет ёлка. Стройная, как кипарис, вечнозелёная и свежая, будто только что из леса. Нет, у меня и в мыслях не было срубить её под самый корешок! Но ладонь инстинктивно потянулась к стволу, обняла его, и рука непроизвольно рванула это сокровище вверх. И, о чудо! Ёлка вытащилась из сугроба...
Я так испугался, что тут же запихнул её обратно. Вдруг вспомнил, что ёлок возле библиотеки отродясь не росло. На работе же рассказывали, что мужика, срубившего голубую ель, вычислили по горячим следам на снегу.
Отошел от неё как можно дальше, оглянулся, поозирался по сторонам. «Спокойно, – думаю, – это никакой не морок, не мираж, не наваждение – просто где-то поблизости спугнули продавцов». Вернулся, выдернул вечнозелёную, взвалил на плечо и помчался. Пару кварталов мы с ёлкой преодолели резвее, чем мохноногая лошадка. Погони мы не заметили, свистков не слышали, хвостов не обнаружили.
Дома никого не было, кроме кота. Васька ёлку видел в первый раз в жизни. Он не испугался, но и не обрадовался. На всякий случай залез под диван. Посидел минут пять, вылез, обнюхал каждую ветку, после чего затеял хоровод – стал обходить ёлку вокруг. Она лежала на полу, можно было запросто её обогнуть, но Васька у самого среза забирался на ствол, спрыгивал, направлялся к макушке, перешагивал и отправлялся на следующий круг.
Жена пришла, привела детей из сада, все ликовали: «Какая красавица!». А Васька всё хороводил, наматывал круги. Еле оттащили. Когда ёлку наряжали, кот следил за процессом с недоумением на морде – мол, дальше-то что? Ночью мы проснулись от чавканья. Васька сидел на ёлке и грыз картонного глухаря.
Снимали его вчетвером, освобождали от серпантина, из шерсти вычёсывали мишуру. А когда из пасти вытащили нитку дождика, Васька вырвался, убежал, залез под диван и заорал. Обиделся. С тех пор ни к живой, ни к искусственной ёлке кот не подходил.
***
На заводе нас как-то наградили предновогодними командировками – план горел в Сибири и в европейской части. В Омске мы наблюдали, как люди несли живые сосны. В Уфе я впервые увидел искусственную ёлку. Москвичи покупали пихты. В Питере голубые ели несли в горшочках. Мои питерские ребята и сейчас такие приобретают. Ёлка стоит до лета, потом её высаживают где-нибудь на даче. Одна такая уже внуков переросла.
Сегодня недорого продают мигающие гирлянды любой длины. Плата умещается в ладонь. А каких-то лет сорок назад мы на заводе собирали «мигалки» величиной с обувную коробку. Приготовления велись загодя – сани готовили летом. В июле с коллегой из бригады в обед собрались было слазать на крышу соседнего цеха, куда складировали ящики с уже ненужными «логиками» (далёкие родственники микросхем), как сейчас помню – ПЛ-2 и ПВ. Но бригадир сказал: «В обед не ходите, на крыше загорают девки. Голые...». Полезли после работы. Здание этого цеха развалилось. Говорят, его снесли, сравняли с землей. Аура, видать, сказалась.
В этой связи вспоминается старый кинотеатр «Октябрь». Мы ходили по его развалинам, и у меня была фотография странной надписи на стене: «Я здесь умерла». С «Былью» сотрудничал один свидетель-иеговист из казахстанских переселенцев, он доказывал всякий бред про вред переливания крови. Однажды в «Октябре» затевалось стриптиз-шоу, свидетель отправился туда охотно. А потом этот прорицатель говорил, что кинотеатр рухнул по причине всё той же злой ауры – из-за нехорошей энергетики.
***
Не помню, чтобы в детсаду мы кричали: «Ёлочка, зажгись!». Без лампочек обходились, без бенгальских огней и, разумеется, без рождественских свечей. Помню, как кидали в спину Снегурочки мячи – это были «снежки». Снегурочка поморщилась, и мы в ней узнали воспитательницу. А вот Дед Мороз был настоящий.
В школе нам, старшеклассникам, доверили наряжать высоченную, до потолка актового зала, ёлку. Пользовались приставной лестницей. Игрушки реликтовые: какие-то святочные персонажи, красные шапочки на прищепках, кукурузные початки, хлопушки. Коричневого цвета стеклянный шар в форме футбольного мяча выскользнул из рук и упал вниз. Но мяч не разбился, ударился о пол, подпрыгнул и покатился. Мне его подарили на память.
На футбольном мяче сияло число 1966. Было приятно вдвойне. Во-первых, это первые мои школьные летние каникулы, во-вторых – год проведения футбольного чемпионата мира, который мне разрешали смотреть по телевизору у соседей. Самое успешное футбольное мировое первенство для нашей сборной – четвёртое место. Её талисманом стал лев, и я был уверен, что это в честь нашего вратаря Льва Яшина.
Но ёлочный мяч оказался заколдованным: когда он упал с моей совсем не высокой ёлки, разбился вдребезги.
***
1976 год, армия, ГСВГ (группа советских войск Германии). Новый год мы встречали в наряде на кухне. В посудомойку из варочной вбежал винницкий хохол Пашка и закричал: «Новый год через десять минут!». У него единственного были часы. Львовский хохол Ромка наполнил коричневые пластмассовые кружки водой из-под крана. Пашка с Ромкой чокнулись: «За будущий дембель, который стал ближе на год!».
А ведь накануне они грызлись жутко. Не знаю, по какому поводу, но слово за слово, и первый обозвал второго бандерой. И Ромка обиделся. В тот осенний призыв украинцев в нашем взводе было больше, чем ребят других национальностей. Через полгода их перегнали казахи, а потом армяне. Но никаких столкновений на национальной почве больше не помню.
Старшина денационализацию проводил круто: «Багдасарян и Турибеков, что-то у нас в коридоре грязновато. Устраните-ка. Я проверю». А проверял он придирчиво, врубал всю свою противную сущность, цеплялся ко всякой мелочи.
Дедовщины в роте тоже не было. За неё отвечал взводный. И отвечал остроумно. Едва возникал малейший повод, товарищ прапорщик реагировал: «С кем ты, Акопян, желаешь завтра рыть окоп на время – с Алиевым, Валиевым, Калиевым или Алпысбаевым?». И не важно, кто там представитель титульной нации, кто – периферийной, а кто – и вовсе из национальных меньшинств. Швабры, щётки и километровый коридор, замызганный сапогами, всех объединял, сплачивал и спаивал...
***
Середина девяностых. Я тогда ещё сотрудничал с «Былью», вернее, уже не сотрудничал. Но редакцию изредка навещал. Заглянул и накануне какого-то очередного наступающего года. «Быль» в то время располагалась на улице Бехтерева. Перед тем как редакция окончательно осела на улице Никиты Головни (где окончательно и распалась, похоже), она кочевала, как табор. С пятого этажа гостиницы «Ржев» – на третий, а затем и на второй. Ютилась в комнате фотоателье возле кинотеатра «Октябрь», в двух комнатах дома на Урицкого.
В редакции на Бехтерева в одном кабинете сидели две Наташи, а в другом, чуть дальше по коридору – Андрей Симонов. Захожу к Наташкам. Они давай рассказывать наперебой, поочередно хохоча: «Приходит сейчас бабуля, спрашивает шефа. Мы ей сказали, что он у себя. Слышим стук в его дверь, а через минуту – дверной грохот и дробь по коридору. В окно глядим – бабуля пулей вылетела на улицу и умчалась не оглядываясь.
Мы – к Андрею. Представь: в углу стоит шкаф, на нём сидит двухметровый шеф и привязывает к стене гирлянду. Метр – вверх от шкафа, метр – вниз. Мы так захохотали, что он со шкафа чуть не свалился. Подозреваем, что бабуля из-за двери спросила: «Можно?». Он ей сверху ответил: «Можно». Она входит – за столом никого. И вдруг из-под потолка доносится: «Что вы хотели?». Ну, бабулю и сдуло. Спрашиваем у шефа: «Она хоть сказала, зачем приходила?». Пожимает плечами: «Сказала «свят-свят» и дверью хлопнула...».
Что-то гoд грядущий нам готовит?..
Александр НАЗАРОВ.