В детстве, когда я бывал в деревне у бабушки, я очень любил проводить своё время у колодца. Городской ребёнок, я был «обделён» чисто деревенскими забавами, и, когда на выходные мы с родителями приезжали к бабушке и дедушке, меня влекло, естественно, к тем предметам обихода, которых у нас в городе не было. Я часами валялся на печи, воображая себя Ильёй Муромцем; ходил за грибами в лес, который начинался прямо за домом, и, конечно, часто появлялся у колодца. Там, гремя цепью и, не выходя из роли Ильи Муромца, я с гордостью поднимал наверх тяжеленное ведро, доверху заполненное водой.
Как и всякого ребёнка, меня порой неудержимо тянуло похулиганить. Я увлечённо гонялся в деревне за курами и гусями. Однажды я поймал кошку, усадил её в пустое ведро и опустил в колодец. Бедное животное отчаянно мяукало, поскольку не умело плавать и вообще не имело шахтёрского опыта десантироваться в подземелья, пещеры и котлованы. Синее небо, кружочком маячившее где-то наверху, видимо, показалось бедной кошечке с овчинку.
Когда я подрос и начал немножко думать головой, бабушка Галя любила вспоминать этот случай с кошкой, чтобы меня похвалить за какой-нибудь хороший поступок. Дескать, ещё несколько лет назад такое тут вытворял, а теперь вот переменился – просто чудо-ребёнок. Как и прежде, я часто подходил к колодцу, но теперь просто любовался своим отражением в далёкой воде. Мне начинало казаться, что у колодца нет дна, и, чем умнее человек, тем более глубокую и чистую воду он может зачерпнуть из своего колодца.
В тот раз я приехал к бабушке на годовщину смерти своего отца. Бабушка жила в шестидесяти километрах от города. Мы – мама, я и моя сестра Люда – купили для бабушки все необходимые продукты – в таком количестве, чтобы их хватило до нашего следующего приезда, и уже через час были у неё в деревне. Бабушки Гали дома не оказалось. Но дверь в дом была отперта – явный признак того, что бабушка недалеко, где-нибудь в поле. Всю свою долгую жизнь она не расставалась с работой на приусадебном участке. Работа на земле была для неё и утешением, и отрадой, – и доктором, врачевавшим её раны.
Смерть моего отца явилась для неё невосполнимой утратой. Сначала она потеряла младшего сына. Сразу после Великой Победы он был призван в армию, совершил там какой-то бездумный поступок, испугался ответственности, а, может быть, презрения товарищей – и покончил с собой. Затем земля прибрала к себе её мужа, моего дедушку. Теперь она потеряла и старшего сына, моего отца. Я чувствовал, что её утрата неизмеримо больнее, чем моя – и общность внезапно возникшей пустоты усиливала нашу близость. Может быть, её удерживала на земле только мысль о том, что у неё остались внуки. Я обратил внимание, что бабушка Галя стала говорить мне «сынок». Грусть такого материнства через поколение была неизбывной, сердце потянулось к сердцу, и я ощутил внезапный прилив любви к этой беззащитной старой женщине.
Я представил, как она сейчас войдёт – сухонькая, в ситцевом платочке, опираясь на палочку, разглядит меня среди зелёного полотна дворика, прижмется ко мне маленькой высохшей грудью – и будет долго-долго повторять сквозь слёзы: «Сыночек!» И лёгонькая дрожь пробежит по её телу, трепетом перейдёт ко мне, разольётся по жилам, и сердце забьётся часто-часто, отвечая на эту необъятную радость. Наверное, старики любят своих внуков более чистой любовью, не отягощенной ничем материальным. Например, желанием, чтобы внук «продолжил» то, что не удалось им самим.
И вот бабушка появилась у дома. Сердце забилось сильнее. Потом всё было не так, как я себе представлял, – бабушка, увидев нас, стала громко причитать: «Ой, на кого же ты меня оставил? Посмотри, сыночек, встань и посмотри, кто к тебе приехал», – причитала бабушка Галя, не забывая между делом выкапывать в огороде маленькие ямки и сажать в них крохотные цветочки. Весна! Ни одна минута не должна пропадать даром! Было жарко, и бабушке Гале, по старинке закутанной в какую-то очень теплую для поздней весны одежду, очень захотелось пить. Она взяла ведро, выплеснула из него остатки влаги, опустила в бетонный котлован колодца – и, придерживая одной рукой деревянный барабан, другой стала опускать ведро вниз. Я отвлёкся на проплывавшие мимо облака – и вновь увидел бабушку, когда она уже подносила кружку с водой к губам.
Ночью, под впечатлением от всего увиденного и услышанного, мне приснился сон. И в этом сне бабушка Галя оказалась вместе со мной в Афганистане, где я раньше проходил службу и был тяжело ранен. Сон – это всегда вариация на тему жизни, того, что уже прожито. И во сне всё немножко не так, как было на самом деле.
Мы шли на боевых машинах по панджшерскому ущелью в поисках затаившихся душманов – и остановились передохнуть. Жара стояла адская, пустые фляги свисали с ремней и грохотали о приклады автоматов. Даже слюна во рту испарилась – я похож был на собаку, высунувшую язык с просьбой о спасительной влаге. Афганские товарищи переносили жару стоически, и я невольно восхищался их выдержкой и выносливостью. Картинка напоминала кадр из фильма «Белое солнце пустыни». Жара была до того нестерпимой, что невольно захотелось… опасности, которая отвлекла бы от жажды. Обычно привал на марше – желанный и долгожданный отдых. Однако по такой погоде предпочтительнее было ехать «с ветерком» на броне, пока не сядет солнце.
И вот, наконец, мы тронулись. Военный переводчик может располагаться произвольно, где ему заблагорассудится – хоть внутри машины, хоть снаружи. Правда, когда я учился, нам без конца повторяли: ни в коем случае не сидите вверху на броне! Одна очередь – и вы трупы. Но собственный опыт показал, что безопасность на войне – понятие относительное: при взрыве мины в выигрыше оказываются те, кто сидит наверху. А те, кто внутри… Лучше об этом не думать!
– Ахмад рафик! – крикнул я афганскому комбату, стараясь перекричать рёв двигателя, – смотрите, колодец!
Весть о колодце мгновенно разнеслась по всему батальону. Сразу обнаружились добровольцы. Но мы с комбатом решили отправиться за водой сами, на всякий случай, прихватив с собой несколько солдат из взвода обеспечения. Осмотрительность на войне никогда не бывает излишней. Бережёного – Бог бережёт.
На большом плоском камне справа от колодца сидел высокий тощий старик с длинной и неопрятной бородой и смотрел в нашу сторону. «Ну, прямо старик Хоттабыч!» – подумалось мне.
– Салам алейкум, ака! Как поживаете? Хорошо? Душманы, случайно, не заглядывали сюда? – очень быстро спрашивал комбат, что, однако, не было следствием спешки или непочтительности к старейшинам – просто у него была такая манера разговаривать.
– Были, как не бывать! Но, слава Аллаху, недолго. Спешили, словно были чем-то напуганы. Ещё вчера были тут, ходили по дворам, а сегодня и след простыл, – отвечал старик, чуть привстав.
У него было очень выразительное лицо, как у Христа на картине Крамского. Здешний ландшафт тоже был пустынным.
– А что делали здесь душманы? – спросил комбат.
– Не знаю. Кого-то искали. Да кого теперь здесь найдёшь? Все – и стар, и млад, подались в город. Там хоть работу можно найти.
– А Вы случайно не знаете, ака, кто у бандитов самый главный?
– Откуда мне знать? Люди они нездешние.
– Они могли отравить колодец, – сказал комбат. – Скажите, ака, как бы нам узнать, живая это водичка – или мёртвая? Солдаты страшно ходят пить.
– Погодите, сказал старик, – сейчас я приведу сюда верблюда, дадим ему отпить немножко.
Через несколько минут он вернулся – один.
– Жалко верблюда! Такой хороший верблюд! Пусть уж лучше осёл.
Вскоре он опять вернулся, и снова – один.
– Жалко осла! Лучший осёл в кишлаке! Ладно – была, не была! – что мне, старому, сделается? – всё равно скоро помирать, – он зачерпнул воду и поднёс её к губам.
Всё произошло настолько молниеносно, что мы не успели даже ахнуть. Старик пошатнулся – и упал замертво. И тут к колодцу подошла моя бабушка Галя.
– Не пейте, Бога ради! – закричал я. – Вода отравлена!
То, что она прочла на моём лице, не на шутку её испугало. Я неловко отшутился, извиняясь за причинённый испуг. И тут я проснулся.
Бабушка приготовила обед. Поминки должны были состояться завтра, а скатерть-самобранка была ещё не готова. Этим и собирались заняться после обеда женщины.
Я немного пришёл в себя, много говорил и даже изредка улыбался. После Афганистана меня нередко в самую неподходящую минуту посещали страшные видения – отголоски пережитого. Случай с колодцем был одним из проявлений такой болезни. А тут ещё и печаль о папе нахлынула. Сколько лет ему скоротало моё тяжёлое ранение!
После обеда мы с бабушкой Галей отправились на кладбище. Обновили цветы, ощипали вокруг сухую траву – словом, привели могилу отца в порядок. Я глядел на фотографию отца и думал о том, какая всё-таки странная штука жизнь. Вот прожили люди жизнь друг возле друга, о чём-то друг с другом разговаривали, а много ли осталось от этого воспоминаний? Разве что самые яркие, выхваченные фотовспышками памяти фрагменты. Или, уходя, человек всё равно уносит тайну своего пребывания на земле с собой?
Бабушка вернулась к могиле сына и запричитала. Она проговаривала одни и те же слова – независимо от того, был кто-нибудь рядом – или не был, родной это был человек или чужой. Она просто не обращала на это внимания, растворяясь в своём плаче. Это был её способ разговаривать с сыном, а с ним после его смерти она разговаривала постоянно.
Голос бабушки Гали достигал глубин моей души. Наверное, так же причитала над князем Игорем безутешная Ярославна. Казалось, ещё миг – и через голос бабушки я познаю тайну величия и непостижимости смерти. Но как же мне хотелось забыть обо всём, что связано с уходом отца! Поэзия бабушкиного плача боролась во мне с осознанием потери близкого человека. Мысль, пришедшая как откровение, завладела мной – и долго не отпускала. Я подумал о том, что мы, в сущности, не знаем, как разговаривать с нашими мёртвыми, и все звуки, которые мы издаём в расчёте на то, что они нас услышат – не более чем пустое сотрясение воздуха. Мы даже научились разговаривать через века с потомками, но вот с ушедшими от нас – увы, нет. И вдруг мне показалось, что я знаю, как надо с ними беседовать, – мысленно, только мысленно, – и чтобы этот человек был самым близким на свете.
«Нет, не может у человека выработаться привычка к смерти! Даже на войне! Как понять это восточное равнодушие к ней? Или всё дело в том, что старикам так и положено по природе? Но ведь на войне гибнут в основном молодые!»
– Бабушка, Вы боитесь смерти? – спросил я, когда мы уже прилично удалились от кладбища.
– Нет, не боюсь, сыночек, – отвечала она, – чего её бояться? Я уже местечко себе рядом с твоим папой приглядела. Ты думаешь, я живу сейчас?..
Она жила. Каждый в этой жизни пытается отыскать свой способ быть кому-то нужным. Это продлевает жизнь, наполняет её смыслом. Каждый должен заглянуть в свой колодец – и зачерпнуть оттуда живой воды для других людей.
Беседуя, мы тихонько вошли в лес. Бабушка устала – и мы остановились передохнуть. Я возвёл глаза к небу. Небо сорвалось с вышины и упало на землю. Солнце спустилось вниз и стало рядом с нами, устремив свой огненный взор туда, где должны были находиться миры иные – в пугающую бесконечность Вселенной. И деревья заговорили голосами тех, кто жил на этой земле, создавал этот мир и завещал ему быть.