Андреа Хирата, Том 3-й. Эденсор, Главы 1-20

Глава 1. Человек зенита и надира

Если наша жизнь подобна железнодорожным рельсам в проверке теории относительности Эйнштейна, то один опыт за другим, что выпадает нам время от времени, есть свет, пробивающийся в вагонах, мчащихся по тем рельсам. Относительность же заключается в том, как много уроков мы можем извлечь из этого пробивающегося света – опыта. Это есть ни что иное, как экспериментальная аналогия, ибо скорость света одинакова и абсолютна, а относительное время зависит от скорости данных вагонов, по мнению Эйнштейна, так что одинаковый опыт может выпасть на долю кого угодно, но вот в какой степени, и с какой скоростью один и тот же опыт преподаст кому-то урок, будет разным, отсюда и отличные относительно друг друга результаты.

У многих людей есть длительный опыт, однако он так ничему их никогда и не учит, но нередко короткий опыт может осветить всю жизнь. Такой опыт похож на жемчужину. Подобной жемчужиной в моей жизни является один человек, который проклял собственную жизнь. Его зовут Вех. Посмотрите-ка, что сделал Вех. Тайконг Хамим, служитель мечети, размахивая копьём на минбаре перед пререкавшейся между собой аудиторией, спросил:

- Что вам известно о вопросе религиозного наказания? Не забудьте омывать тела покойников в мечети! Или они будут гореть в аду!

Небеса, штурвал и паруса – вот всё, что я смутно помню о Вехе. В старой школе Mollen Bass Technisce в Танджонг Пандане я как-то увидел его фото. Люди не врали, когда говорили, что он – не простой человек, ведь голландцы не брали в свои школы любых туземцев, а только самых смышлёных, самых лучших кандидатов для работы техниками на земснаряды, добывающие олово. Та старая фотография уже потускнела. Вех – молодцеватый юноша. На фотографии он стоял, стильно наклонив своё крепкое тело и опираясь на бейсбольную биту. Но в глазах его было скрыто что-то, разрывающее душу. Гримаса его была мягкой, отстранённой и болезненной. Вех внимательно следил за всяким, кто подходил к его фотографии. Я долго смотрел на него, а затем он хриплым и шипящим голосом прошептал:

- Ты – человек зенита и надира.

У меня волосы на затылке встали дыбом, словно кто-то стоял позади меня. Я обернулся и увидел, что не один.

Почему же Вех больной? Поначалу всё у него было нормально. Его даже уважали в классе. Но только до тех пор, пока подлая болезнь не украла у него жизнь. У него образовалась грыжа. Проклятая грыжа, от которой его мошонка и мужское достоинство раздулись, словно воздушный шар. Он стал кривить ноги при ходьбе. Заклинания и зелья не помогали. Он или его далёкие предки преступили заповеди Корана, над ним тяготело проклятие и осуждение всех жителей деревни, которые не проявляли сочувствия. Жизнь Веха была с позором «конфискована». Дух юноши, наполненный надеждой, рухнул. Он бросил свою высшую техническую школу, оставил свою невесту, с которой был обручён, и изолировался ото всех. Вех поселился на лодке и стал рыбаком.

Когда мы повстречались, я ещё был ребёнком, а Вех уже был стариком. Он был другом детства моих родителей. На лодке он жил несколько десятилетий. Наше знакомство произошло из-за того, что отец велел мне отнести ему рисовую крупу. Поначалу я не решался подойти к его лодке. Наконец тот человек высунулся из люка на палубе: тело его казалось странным. При встречах с людьми он выглядел грустно.

- Брось! – резко сказал он, видя то, что было у меня в руках.

Я был поражён. Всё это были хорошие продукты, так нечестно. Мой отец относил ему только всё самое хорошее: у него вообще не было испорченных продуктов. Он может напугать кого угодно, но только не меня. Вех злился, а я не двигался.

- Упрямец! Ты похож на свою мать!

Он поднял рухнувшее дерево и подтянул свою лодку к пристани. Я подскочил и ошеломлённо встал на корме. Пока мы шли по дороге к моему дому, мы не обмолвились и словом. На следующий же день, даже не зная, что двигало мной, я вернулся на пристань. Вех тоже не знал, почему он снова поднял рухнувшее дерево. Он взад-вперёд расхаживал передо мной, а затем вынул из ножен за спиной лезвие, указывая мне в то же время на точильный камень, стоявший рядом со мной. Не говоря ни слова, я взялся за то лезвие, повернул точильный камень и заточил неровную поверхность.

Не знаю, почему я до сих пор каждый день навещаю Веха. Нет, знаю: видя его чистые и болезненные глаза, у меня ноет сердце. Когда я вижу, как криво он ходит – ибо грыжа притягивает к себе всю воду в его теле и собирается в паху, я отвожу взгляд, ибо сердце моё болит. А когда я вижу, как он спит, предавая своё тело, преданное судьбой, тихой, солоноватой реке, я всю ночь тревожусь. В конце месяца я разбил свою копилку, вытащив все сбережения, добытые скаутским трудом, затем проехал на велосипеде десятки километров до Мангара с одной целью: купить для Веха радиоприёмник.

– Тут есть Рома Ирама, радиопередачи на волне RPM Malaysia – там много шуточных стишков и песен о любви, так что наверняка вы будете довольны.

Вех взял радио и поставил его на полку, и целую неделю до него никто не дотрагивался.

Через две недели мне понадобилось съездить в Танджонг Пандан – сдать экзамены в школе. Даже не знаю, почему, но каждый день, пока я был в Танджонг Пандане, я скучал по Веху. А вернувшись из Танджонг Пандана, я сразу же помчался на пристань. И рядом с лодкой Веха услышал грустную тихую песню. Я медленно подошёл и увидел, как Вех спит, свернувшись калачиком и прижимая к себе радио, которое я ему подарил. Никогда ещё я не видел на его лице такого спокойного и мирного выражения. По радио RPM Malaysia передавали песню «Kasih Tak Sampai»*, и звуки её становились то громче, то тише. Я крепко сжимал в руках свёрток с рисовой крупой, и грудь моя расширилась. В течение следующих нескольких недель я с трудом пытался убедить отца разрешить мне отправиться с Вехом на его лодке.

- Нет никого, кто бы решился плыть до Ментавая, просто подняв парус, тебе это известно, парень? Вех нырял за трепангами на сорок метров на мутном дне островов Линга, с одной лишь дыхательной трубкой на груди. Тем не менее, он осмелился отправиться на остров Ланун. Жизнь больше не особо важна для него.

Отец тщательно подбирал слова. Ему не хотелось, чтобы мрачная храбрость Веха вдохновила меня. Однако чем жёстче был запрет отца, тем сильнее моё желание. И когда отец наконец сдался, я всю ночь не мог сомкнуть глаз. И в конце той недели спозаранку мы направились на юго-восток. Вех выбрал кратчайший, но полный опасностей путь. Он плыл на лодке через север – через свирепый пролив Каримата. В этом узком проливе сходились Яванское море с севера и Южно-Китайское с юга. Мы оказались в ловушке – в ужасающем водовороте. Я увидел обильную пену. Лодка мягко, но быстро раскачивалась – так тренькают струны ситара. Каждый предмет дрожал, а гвозди, скреплявшие доски, дребезжали, словно стиснутые зубы, будто вот-вот выскачут и взорвутся. Лодка медленно и тревожно скользила, вглядываясь в смертельную опасность – будто шла через мостик из семи волос, нависший над пылающем адом. Отвлекая взгляд от засасывающего водоворота, Вех улыбнулся мне, видя, как меня всего выворачивает наружу. В районе Танджонг Самбара нашу лодку метнуло в воды Калимантана. Посреди ночи Вех зажёг факел, повторил ряд заклинаний. У меня же мурашки пошли, когда я заметил еле уловимые движения под водой. Тысячи рыб-нитепёров и кальмаров атаковали нашу лодку. Я вычерпывал их, пока у меня не кончились силы. Их привлёк свет факела, а я был околдован величием личности Веха.

Первого сентября Вех взял меня с собой для охоты на акул. Мы столкнулись с большой стаей, преградив путь их караванам, мигрирующим с холодных рифов Белонна в Тасмании в тёплые Куало Тренгано. И чем ближе подходили к нам эти пепельно-серые гиганты, тем становилось яснее – они намного больше, чем я представлял их себе раньше. Они были настоящими слонами моря. Потоки воды лились всякий раз, когда

*Kasih Tak Sampai «Любовь не будет длиться вечно» – (индонез.)

они бились грудью, к которой прилипли ракушки.

Я дрожал, взводя рычаг гарпуна и прицеливаясь в акулу, которая была длиннее, чем наша лодка. Я наступил на пружину рычага, и острога, привязанная верёвкой, вылетела из ствола, ударила акулу в спину, и эта морская владычица встала на дыбы и опрокинулась навзничь, словно крокодил, переломивший хребет быка. Узел остроги в моих руках дёрнулся, и меня подбросило в воздух. Я взлетел, а затем рухнул прямо в море, словно пуля. Вех прыгнул в воду, спасая меня. Он схватил верёвку от остроги, за которую я держался. Мне не охота была отпускать ту акулу. Для меня это была первая охота, ставка на мою самооценку. Меня качало, пока эта бешеная акула тащила меня. Вех одним быстрым движением выдернул кинжал с широким клинком из её спины, несмотря на мешавший ему напор воды, и выровнял верёвку остроги. Задыхаясь, я выпрыгнул на поверхность.

- Упрямец! Такой же упрямый, как твоя мать! Ты же мог погибнуть ни за что, ни про что!

Вех впился в меня взглядом. Я знал, что он читает мои мысли. Подняв к нему лицо, я не скрывал, каков я. Эта охота – доказательство моего достоинства – завершилась выводом: я заслужил приглашения Веха бороздить просторы океана. Отпускать ту акулу – рыбу-пилу – мне было бессмысленно. Оба мы отправились домой. И на обратном пути Вех приблизился ко мне.

- Икал, сегодня вечером шкипером будешь ты, – бросил он мне вызов.

Я был поражён. Море, только море и рябь волн. Восемь сторон света, насколько видно глазу. Как я приведу эту маленькую лодчонку обратно?

- Если мы пойдём неверным путём, то застрянем в заливе Хаураки в Новой Зеландии и умрём от засухи и жажды, как анчоусы.

Я составляю курс, но без компаса не могу принять никакого решения. Вех брюзжит, наслаждаясь своей властью, которой он владеет благодаря познаниям, и хранит молчание до тех пор, пока я не сдаюсь наконец. И спустя мгновение показывает куда-то вдаль, и там, на горизонте, заискрились четыре трапециевидные звезды.

- Это созвездие Ориона… Там восток.

Я был поражён, и медленно повернул ручку штурвала. Сейчас мне было ясно, где юго-запад. Туда-то я и направляюсь. Я всю ночь смотрел на Ориона. Это созвездие двигалось медленно, словно взбиралось по небу, так как земля вращается. Колумбу это было давно известно, и потому он готов был поспорить, что земля – круглая. Посреди ночи та трапеция Ориона была аккурат над моей головой, и я повернул лодку на северо-восток. Вех заговорил.

- А знаешь, что, Икал? Небо – это простирающаяся над нами книга.

Лодка шла вдоль группы островов.

- Начиная с азойской эры, когда на земле ещё не появилась жизнь, на небесах уже были записаны все события, которые произойдут на земле.

Листья пиптуруса*, склонившиеся над водой, и обрамляющие берега дельты, раскинутые в беспорядке неводы, шесты запущенных дамб, тихое море во время ночного прилива, да шлёпанье по воде крокодилят в устье задумчиво внимали мне.

- Эти тонкие облака лучатся от света. – Вех указал на небо на севере. Там парили миллионы белых хлопьев, словно их разогнала какая-то страшная сила. Блестящие облака плыли преломляли лунный свет.

- Это хвост циклона, который на протяжении всего сегодняшнего дня носился над проливом Гаспар. Так драматично!

- Те чешуйчатые облака на юго-востоке говорят мне о том, что вскоре из икринок кефали вылупятся мальки. – Я был в восторге.

- А этот ветер, этот ветер! Ты чувствуешь его, Икал?! – Вех скрестил руки на грузи, замёрзнув. – Это не

* Пиптурус (Pipturus nicanus) – цветковое растение семейства Крапивных.

южный ветер, а восточный, а это означает, что засуха в этом году будет долгой. – Вех встал. – Ты видишь этот круг?

Вех указал на миллионы звёзд. Но тот круг мне было не так просто увидеть, так как он прятался среди миллиардов сиявших небесных тел. Он вытащил из дров уголёк и нарисовал небо. Раскалённые угли образовывали красный круг. Я следил за тем, как он рисует. Сначала медленно, как при взгляде на трёхмерное изображение, образовался разорванный круг. Он разделил круг на двенадцать частей-ломтиков. Удивительно! На вершине каждого такого радиуса виднелась звезда, сиявшая ярче тех, что окружали её. Он снова и снова рисовал странные символы в каждом ломтике круга, так, чтобы я мог уловить всё это. Останавливаясь на каждом из них, Вех изрекал:

- Весы, Дева, Лев – первое летнее солнце, звезда Кастор, сезон сева.

Захватывающе!

- Небо – это распростёртая над нами книга, – сказал Вех. Этот больной человек обладал каким-то шестым чувством, умея разделять небесные слои на страницы знаний. Тут я понял – это же знаки Зодиака!

Наконец, остановившись на десятом «ломтике», он повернулся ко мне.

- Молодой человек, ты же родился в октябре. Огненный удар Марса и холодные течения Плутона поймают тебя в ловушку.

У меня аж дыхание перехватило.

- Ты – человек зенита и надира.

Я испугался. Ту ночь мне хотелось посвятить стихам Лукреция о вселенной, галактике Андромеды и туманности Треугольника, а не закидывать Веха практическими вопросами, чтобы переводить его крылатые изречения. Ночь была слишком великолепна, чтобы просить конъюнктурных советов и наставлений в жизни у этого утончённого чтеца небесной книги. Ветер развевал парус, туман пронизывал лодку. Ранним утром в слабой дымке это выглядело так, как будто всё было покрыто дрейфующим туманом. Этот остров – и есть моя цель? Три хищных птицы тихо отлетели в сторону. Мне известно, что эти хищники хотели напасть на стайку воробьёв, только что проснувшихся в саванне Гентинг Апит. Их кровь забрызгает кончики травы. Я был уверен, что этот остров – Белитонг – и есть моя конечная цель. Я стоял на корме лодке, подобно адмиралу Хуку. Теперь я – настоящий навигатор, а Вех – учитель, который научил меня читать звёзды. Сложно описать мои чувства. Я вернулся домой, просто читая небеса, подобно книге. Вех заставил меня впервые ощутить себя мужчиной. Мне было очень трудно покидать Веха на две недели, так как мне предстояли школьные экзамены в Танджонг Пандане. И даже там, держа перед собой экзаменационный лист, я не мог отвлечь свои мысли от нашего с ним плана поплыть на Ментавай, чтобы увидеть, как местные жители разрисовывают свои тела чернилами, полученными из листьев. Когда я вернусь, мы будем охотиться на осьминога.

Едва сойдя с ветхого автобуса и не успев ещё зайти домой, я сразу же направился на причал и увидел, что лодка Веха покачивается в доке как бесхозная. Столб для привязи якоря был втянут на берег и стоял, поникнув. Судовой фонарь, зажжённый на случай грозы, всё ещё горел, а парус был свёрнут в моток. На одном конце его свободно свисала пара бледных ног. Сердце моё похолодело. Я прыгнул в реку и поплыл к лодке. Тело Веха было обмотано парусом и покачивалось. Этот чтец небесной книги умер, повесившись на мачте. Болезнь, с которой нельзя было примириться, сломила последний бастион его духа, и этим последним бастионом был я. Тело моё задрожало, когда я развязывал пеньковую верёвку на его шее. Я обнял старое, жёсткое, синее тело Веха, повисшее у меня на руках. Радио, лежащее в его кармане, всё ещё тихо пело малайские песни о любви в передаче RPM. Я закричал, но мой голос утих, словно его засосал тихий полуостров под хриплый аккомпанемент тусклых волн, покрытых рябью. Гонимые ветром, неслись они в Южно-Китайское море.

Неся похоронные носилки, носильщики ворчали. Подобно их выброшенным жизням, могилы самоубийц были отделены и изолированы от остальных – рядом с болотами, поросшими пальмой-нипой. Там всё заросло травой, там устраивали себе норки ящерицы. Я всё ещё стоял там, как прикованный, посреди каменных надгробий, подобных кустикам куркумы, оттесняемым сорной травой. Малайцы всю свою жизнь занимаются тяжёлым трудом, не покладая рук, потом и кровью добывая себе хлеб насущный, преодолевая немалые испытания. В сердцах их нет места тем, кто легко сдаётся. Один я всхлипывал там. Под ложечкой у меня засосало, когда я увидел, как тело Веха бросают в яму и засыпают землёй, воткнув в неё рукоять мотыги, сломанной при рытье могилы, а затем просто оставив там же.

Последнее послание Веха – зенит и надир, подобно корням этой сорной травы, что кололо мне ноги, пронзило моё сердце. Позже, объездив полмира и посетив другие земли, обещанные мне в мечтах, я встречу женщину, которая заставит моё сердце онеметь от любви, а мучительная тоска заставит меня понять ту загадочную фразу. На старых могилах, среди надгробий тех безбожников, я осознал, что научился любить жизнь, и научил меня этому человек, ненавидевший собственную. Вех был первым, кто научил меня познавать себя.

Глава 2. Организация Объединённых Наций

Эйнштейн был вторым в моей жизни, который помог мне лучше узнать себя. А самой легендарной фигурой была Мак Бирах, целительница из нашей родной деревни.

- Когда ты родился, Икал, это было ньяйо.

«Ньяйо» – это ни что иное, как окончание любой фразы, которое малайцы используют в том случае, когда у них просто нет слов, чтобы описать чудовищный ветер, грохочущий дождь и шум грозы.

- Да ещё и посреди ночи.

Почему природу так штормило, когда она приветствовала моё появление на свет? Это неясно, но можно с уверенностью сказать, что моя мать на тот момент нервничала, желая дочь. Она устала, что её каждый день окружают одни только мужчины: мой отец и четыре старших брата, которые обычно только и делали, что несли вздор. Она чувствовала внутренний стресс из-за заботы о существе, эго которого была даже больше, чем его собственное тело. Мать полагала, что только девочки сведущи в искусстве ведения домашнего хозяйства, и признала, что её душу медленно разъедает такое господство парней в нашем доме.

Когда-то после появления сына при первых родах мать горько улыбнулась, снова услышав, как Мак Бирах прокричала и на вторых: «Мальчик!» И когда она родила в третий раз, Мак Бирах снова выкрикнула: «Номер три! Ещё мальчик!» Звучало это прямо как голоса членов счётной комиссии. Однако мать, выросшая во времена японской оккупации, стала упорным человеком, не желающим сдаваться, несмотря на то, что Мак Бирах воскликнула «Мальчик» и на четвёртых родах. Не сдавалась она до тех пор, пока Мак Бирах не прокричит «Девочка!»

Мак Бирах рассказывала о пятых родах.

- Твоя мать даже уже приготовила имя для дочери. Это было Нур Тантиана Вассалам. «Нур» означает «свет». Тантиана происходит от слова «Танти», что на языке малайцев, проживающих на полуострове, означает «долгожданная». А «вассалам» – это и есть «вассалам»*. Говоря кратко, это имя означало последний, долгожданный свет. И вот пришёл день родов.

Так всегда говорила Мак Бирах, когда я приносил ей табаку.

- Твоя мать всегда отстаивала свою жёсткую позицию. И знаешь, что, Икал? 23 октября, в половине первого ночи, был ливень. У твоей матери уже час, как болел живот, но она нисколько не желала тужиться.

Эта темпераментная старуха повысила голос:

- Я много раз пыталась заставить её тужиться, но она игнорировала все мои приказы! Твоя мать тяжело дышала, широко раскрыв глаза и вытаращившись на будильник.

- Будильник! Машаллах**! Будильник! Не правда ли, странно?!

Табак, что я принёс ей, Мак Бирах не скатывала, а сжимала, а сдавливала в маленький шарик и клала в коренные зубы, что означало, что говорит она на полном серьёзе.

- Никто не понимает, чего хотела твоя мать!

История становилась всё интереснее.

- На часах почти двенадцать ночи. У неё отошли воды. Твоя мать задыхается, но по-прежнему не желает тужиться. Её немигающие глаза уставились на будильник. Твои тёти никак не могли убедить её тужиться, а

* Вассалам (араб.) – «С миром».

** Машаллах (араб.) – букв. «То, что захотел Аллах». Выражение удивления, восторга, одобрения.

ситуация становилась всё тяжелее. Мы волновались не то слово! Я упрекнула твою мать: «Эй, почему ты всё смотришь на этот будильник?! Собираешься ты рожать, или нет?!» Но твоей матери не было до этого никакого дела. Ей было абсолютно всё равно! Она полагала, что это всё пустые угрозы. Вот каков характер у твоей матери, если хочешь знать! Жёсткий, как проволока. Я очень разозлилась.

Я напряжённо слушал.

- Я снова отругала твою мать: «Что ты хочешь?! Ну-ка вытащим твоего ребёнка! Сейчас же!» Твоя мать была бледной, задыхалась, но по-прежнему как будто вся окаменела. Околоплодные воды выливались, и я паниковала. Терпение моё было на исходе. «Что ты хочешь?!» Тут твоя мать очнулась и острым взглядом поглядела на меня.

Здесь начинается та часть этой истории, которая мне нравится больше всего.

- Задыхаясь, твоя мать рявкнула на меня: «Внимательно посмотри на этот будильник, Рах! Подожди, пока длинная стрелка не пройдёт отметку 12! Я хочу, чтобы этот ребёнок родился 24 октября. Разве ты не слышала анонс по радио: 24 октября – день рождения Организации Объединённых Наций, ООН. 24 октября – это важная дата. Я хочу, чтобы этот ребёнок был миротворцем, как ООН!» Немногим после 12 часов ночи родился этот ребёнок – ножками вперёд. Вышла только половина его тела, затем немного – бёдра, ещё до того, как глаза его увидели этот мир, дабы проверить свою собственность.

Мак Бирах издала радостный возглас.

- Номер пять! Мальчик!

Глава 3. Миротворец

У этого пятого ребёнка был широкий лоб. Отец назвал его Акил Баррак Бадруддин. «Акил» – от арабского «Акил»*. А «Баррак» означает «Сверкающий» на высоком языке йеменцев, как изложила мать.

Функция Бадруддина, или «Полной луны религии»** была нешуточной, ведь у малайских мужчин имена всегда оканчиваются на «Дин». В самом же вольном переводе моё имя более-менее означало «благочестивый ребёнок с блестящим лбом, который не будет в своей жизни совершать неразумных поступков». Во всех остальных частях мира люди могут сказать, что означает то или иное имя. Однако для малайцев, живущих в Индонезии, вроде нас, и сами имена очень важны – они связаны с религией и считаются источником ауры. «Дин», как доказывают, происходит от изначального «Дин ислам», то есть исламская религия. Так что если ребёнок ведёт себя неподобающе, то следует всё выяснить о его первом имени. Этой древней политики и придерживался мой отец. Как оказалось, та бурная надежда, которую он возлагал на ряд величественных букв моего имени, разбилась вдребезги. Я ещё не ходил в школу в то время, когда мы с моим братом номер шесть составили заговор: это тоже был мальчик, что заставило нашу мать отказаться снова беременеть и рожать. Мы спрятали рукопись проповеди имама мечети, так что он стал запинаться на кафедре. Мы с братом были как Каин и Авель. Этот инцидент стал первым меморандумом моего преступления, подобно убийству Авеля, ставшим рекордным криминальным дебютом Каина. Если бы сандалии Вак Хаджи не зависли у потолка, а стук в большие барабаны при мечети не означал бы времени начала молитвы, то значит, искали именно меня как главного виновника. Я часто маскировался, накрывшись молитвенным покрывалом своей кузины, пробравшись в женские ряды, вызывая сумятицу. В месяц поста я ломом пробивал дыры в бамбуковых книгах, наполнял их водой и карбидом, а затем направлял в окна мечети как раз в тот момент, когда вся деревня читала дополнительные молитвы – таравих. Сжатый карбидный газ в узких бамбуковых трубках грохнул как пушка, когда воспламенился фитиль. Всё собрание пришло в беспорядок.

- Этот кудрявый парень – хулигааааннн! – закричал Тайконг Хамим.

А глава деревни просто рассвирепел. Меня схватили. В тот вечер мать дала мне пощёчину.

- Погляди-ка на себя! – рявкнула мать. – И это миротворец, называется?! Тебе должно быть стыдно!

Лицо её окаменело из-за попыток сдерживать себя. Знаю, что мать на самом деле хотела осыпать меня ещё более резкими попрёками, но должно быть, чувствовала, что каждое слово, которое она извлекала из себя, снова отскакивает и к ней же возвращается. Она поняла, что я своим упрямым характером пошёл в неё, ибо каждый дюйм во мне – всё это от неё.

Мой молчаливый отец просто смотрел на меня в отчаянии. В таких ситуациях отец просто подсаживал меня на заднее сиденье своего велосипеда марки Forever, привязывал мои ноги своим носовым платком к рычагу под сиденьем, чтобы их не раздавили спицы колёс, а затем отвозил меня к плотине Государственной Оловянной Компании. По пути отец давал мне наставления о спокойной жизни, приводя в пример воробьёв, стрекоз и головастиков, а по возвращении домой покупал мне стебли сахарного тростника, нанизанные на палочки-прожилки.

* «Акил» ("Разумный") от «Акль» (араб.) – «Разум».

** «Бадруддин» так и переводится с арабского – «Полная луна религии».

Глава 4. Караванные кочевники из Самии

Инцидент с той бамбуковой пушкой был лишь доказательством того, что имя Акил Баррак Бадруддин было и впрямь тяжело для меня. И отец решил его сменить. Чтобы найти мне новое имя, отец прилежно вёл переговоры с писцами в деревенской администрации, медсестрой из медицинского центра, полицейскими из государственного управления полиции, официантами ресторанов, охранниками шлюзов, да с кем угодно, лишь бы он носил форму. По мнению моего отца, люди, носившие форму, были гораздо умнее среднего большинства.

Сегодня, например, у него состоялась беседа с одним человеком, что двигался как макака, ибо он был сборщиком кокосовых орехов. В нашей деревне есть объединение сборщиков кокосов, и все они носят форму. Придя домой, отец обрадовался.

- Мать, я нашёл имя для этого кудрявого парня!

- Хорошие новости, – ответила мать.

- С таким именем ты наверняка станешь образцовым учеником медресе, Икал*.

В то время нас с младшим братом как раз наказали – дали мыть посуду, так как мы без всякой ясной причины приспустили на половину столба бело-красный флаг страны.

- Да уж, как-нибудь, матушка, – сказал Махадер, сборщик кокосов. – Это имя может сделать человека мудрым.

Я же заворчал про себя – а что, если новое имя мне не понравится?

Отец сказал:

- Значение этого имени – мягкий человек с большим сердцем.

- Хмм. – Ответил я. – Замечательно. Никто никогда не спрашивает моего мнения, а ведь мне придётся носить это имя всю жизнь.

Моему толстому и простодушному младшему брату было всё равно, просить ли прощения, или нет. Он занимался тем, что пускал мыльные пузыри: Ббррруффф…. Бррруффф…

- Ну ведь превосходное имя, а?

Отец поднялся, вторя:

- Ваа..дуд… Вадуд! Вот это имя! Махадер рассказал, что это было почётное звание самого высоконравственного человека среди кочевников каравана из Самии.

- Субханаллах! Пресвят Господь! Действительно, превосходное имя! – сказала мать.

- Вадуд? – спросил я. – Наверняка, это караванные странники, которым нравится пить козье молоко!

- Ббббррууффф… Бррруфф. – сказал младший брат.

Но к большому сожалению, мудрый самосский странник превратился в бандита. Вскоре после того, как мне присвоили это величественное имя, я повёл группу учеников медресе на разграбление закусок, пожертвованных людьми для мечети по случаю Рамадана.

- Главарь Вадуд, – так звали меня ученики медресе.

Я становился всё более озорным и непослушным, отчаянно ища себя и блуждая среди полоумных идей. Подкупив с помощью кулька сушёных арбузных семечек своего младшего, шестого брата, я подстрекал его

* Икал (индонез.) означает «кудрявый».

спеть гимн страны – «Индонезия Райя»* по громкоговорителю мечети. Его картавый голос завывал на всю деревню. Нас с отцом вызвали в правление деревни.

- Вадуда уже никак не воспитать!! Ему больше не разрешается посещать эту мечеть!! – Хаджи Сатар был взволнован.

Окружающие нас охранники кивнули головой. Ох, серьёзное лицо отца аж посинело от стыда за меня. Такого взгляда я раньше не видел. Интуиция прошептала мне, что отец пойдет даже на крайние меры, чтобы наказать меня. И я съёжился от страха.

- Какой переполох! Он устраивает один только переполох! – Пак Тарджик был в истерике. Его чёрную бархатную шапочку я однажды выпачкал в тормозной жидкости.

Отец смотрел на меня всё более напряжённо. Он никогда не обращался со мной жестоко, более того – даже никогда не повышал на меня голоса, ни разу. Однако инцидент с гимном и впрямь перешёл все границы. собрание потребовало от отца решительных действий. Я ясно читал в глазах отца, что на этот раз он не будет проявлять особую сердечность ко мне, мол – сам виноват. Он был похож на Авраама, которому Господь повелел принести в жертву сына. Мне было грустно думать, что отца сошлют в медресе на острове Пеньенгкат, он пересечёт Малаккский пролив, откуда не вернётся даже через много лет. Для такого сурового наказания я был слишком мал.

- Сурово накажи всех, чтобы Вадуд наконец унялся, – предупредил Тайконг Хамим.

Да, испытание отца было очень суровым.

- Ну и каково же ваше решение, Пак Чик? Что вы предпримите, чтобы Вадуд не вёл себя больше так ужасно?! – терпения у Тайконга не было, и тон его принял угрожающий оборот.

Атмосфера была тихой. Отец же неоднократно делал глубокие вздохи.

- Хорошо, Тайконг. – Голос отца колебался, ибо он знал, что пожалеет о своём жестоком решении в отношении меня. Однако другого выбора у него не было. Я повис у него на руках. Всё собрание с нетерпением ожидало сурового решения отца…

- Я снова поменяю ему имя…

* Индонезия Райя (индонез.) – «Великая Индонезия». Песня была представлена композитором Ваге Рудольфом Супратманом 28 октября 1928 года на национальном съезде молодёжи в Батавии. Песня ознаменовала зарождение охватившего весь архипелаг национального движения, которое поддерживало идею единой Индонезии в качестве преемника Нидерландской Ост-Индии и противостояло разделению её на несколько стран.

Глава 5. Соучастники преступления

На побережье вторглись сотни тысяч летучих мышей. Животы у них были раздуты – они были сыты, набросившись на завязи плодов манго на маленьких необитаемых островках. Крылья их были гордо расправлены. Эти страшные звери, напоминающие мышей, на которых наложено проклятие, украсили небо чёрными крапинками, плывущими в пространстве на грани с тропосферой. Белитонг ночью – это всполохи цвета художника-импрессиониста, что пишет свои картины спонтанно, безыскусно и увлекательно.

Призыв на предвечернюю молитву – магриб – струится в направлении малайских домов на сваях, и набожные люди устремляются в мечеть, к победе. Мечеть подобна оазису для всех малайских детей. Для них там – не просто место моления и чтения Корана, а прежде всего место для игр и обещаний. Мечеть так красива, там есть разнообразные чётки, очаровательная каллиграфия, а высокие колонны эхом отражают все звуки. На мраморном полу разложены турецкие молитвенные коврики, благоухание которых поднимается до самых высот, есть старые книги о жизни пророка, а самое главное – женское собрание! Не говоря уже о странной радости, которая проявляется самым удивительным образом во время Рамадана. Возможно, когда приходит Рамадан, люди в исламской общине внезапно становятся филантропами, конкурируя за право принести в мечеть гостинцы. Всё стало ещё прекраснее, когда наша семья усыновила Арая – моего дальнего родственника, внезапно ставшего «отрезанным ломтём» в возрасте восьми лет. Я тогда назвал его одиноким рейнджером. Он же звал меня Тонто*, и мы сразу стали соучастниками преступления.

У отца снова начинала кругом идти голова при одной только мысли о моём имени. Лицо моё омрачилось. Он погладил свою вышитую бархатную шапочку. У него больше не было сил, чтобы справиться со мной, а также не было больше имён для меня.

- Ну хорошо, парень, выбери сам себе имя.

В этот момент я как раз пролистывал страницы журнала Aktuil, и в одном месте прочёл старую новость об одном итальянском полицейском, хлопот которому создала некая полоумная женщина, что забралась на телефонный столб и угрожала сброситься с него, если Элвис Пресли не ответит на её письмо. Ту женщину звали Андреа Гальяно.

- Папа, а как насчёт имени Андреа?

Тут у матери встали волосы дыбом:

- Ай! Что за имя такое? Это же не мусульманское имя!

Но отец придерживался другого мнения. Может, потому, что он уже тронулся разумом.

- Если ты этого хочешь, парень. Как там? Андреа? А что, звучит прекрасно, нет ничего такого в том, чтобы попробовать.

Но мать была не согласна.

- Нет уж. У малайцев подобных имён нет. Это имя жителей Запада.

- Вопрос имён их не волнует, да и вообще – это женское имя! – парировал отец.

- Разве ты не хотела всегда девочку, мама?

Мать повернулась, рассерженная, чтобы оставить нас и уйти, но тут как-то странно улыбнулась. И с того вечера у меня было новое имя. Я снова вспомнил свои имена и сделал такой вывод: оказывается, характер человека не связан ни с присвоенным ему титулом, ни с его желанием быть уважаемым другими, а скорее с тем, насколько он уважает себя сам. От этой простой истины у меня аж сердце садануло.

Глава 6. Секрет гравитации

Когда я впервые её увидел, а точнее, увидел её ногти, то почувствовал, что меня охватило течение реки Линганг, и я плаваю вместе с дельфинами, затем меня подхватили миллионы светлячков и понесли к звёздам. Она улыбнулась, а у меня спёрло дыхание.

- Меня зовут А Линг, – сказала она, приветствуя меня, и завладела моим сердцем.

Я захотел назвать своё имя – одно из лучших в величественном списке тех, что давал мне отец, но ни одного не вспомнил. Перед этой маленькой китаянкой народности хоккиен я позабыл все свои имена. Прекрасное чувство разлилось по моим венам до самых кончиков пальцев. На следующей неделе мы снова встретимся. И много раз я смотрелся на себя в зеркало: по видимости, у меня уже растут усы! Так что нет причин бояться, чтобы спросить разрешения у её отца. Мы пойдём на карусель!

И в субботу днём со своими шестью волосинками на усах я отправился в бакалейный магазин «Свет надежды», которым владел её отец, А Миау.

Этот толстяк в то время перебирал костяшки счётов. Когда он поглядел на меня, щёлканье стало ещё громче.

- Па… Па… Па…

- Что за «па… па…»? Что ты хочешь?

На самом деле он, конечно, знал, что я хочу пригласить его дочь на свидание.

- Па… Хм… Хм…

- Что? Что ты хочешь?

- Да так… Па…

- Что «так»?

Тут внезапно из-за ракушечной занавески выглянула А Линг. Она схватила меня за руку, и мы скрылись.

- А Линг! Ох хий на буой? Чон лисакиз. А Линг!! А Лииинг!!! Нджоо Сян Лииинг!!!

- Куда ты хочешь?

- Сюда.

Крики отца проносились над нами; мы уже парили на карусели. Это было так красиво, что даже превосходило всполохи северного сияния и бескрайнюю Амазонию. Скажу вам по секрету, друзья: тайна романтики карусели заключается в простом законе физики – силе гравитации! Когда карусель раскрутится и достигнут положения сорок пять градусов от своей оси, сила притяжения земли приведёт к тому, что молодая девушка, сидящая в кабинке-«курятнике», почувствует, что вот-вот перевернётся. А Линг была в истерике от страха, и крепко вцепилась в мою руку. Чувства мои воспарили, ускоряясь, как петарда, что вот-вот хлопнет и взорвётся. Эта девушка из народности хоккиен признательно посмотрела на меня за такое покровительство, а я влюбился. На самом деле. Я впервые влюбился. Судя по всему, нет ничего более странного, чем быть влюблённым. Но всё внезапно повернулось в лучшую сторону. И теперь в моих глазах любая вещь была прекрасна, всё имело причудливые геометрические размеры. И моя начальная школа Мухаммадийя, накренившаяся к земле, словно склад копры, оказалась эффективным и симметричным кубическим зданием в этно-тропическом стиле с многофункциональными характеристиками: там были и классы, и в то же время, когда необходимо – загоны для крупного рогатого скота. Ну разве это не оптимально? А прожорливые летучие мыши – это уже не проклятые мыши, а редкие животные из семейства Palaeochiropteryx tupaiodon, которых, согласно закону, необходимо охранять.

* Тонто (индонез.) – «Глупый».

Все, кто обижает этих прекрасных животных, – не более, чем невежественные люди. А Тайконг Хамим?! Хаджи Мархабан Хамим бин Мухтамар Аминуддин – таково было его полное имя – само собой, был не строгим учителем декламации Корана, нет, конечно же, нет: он никто иной, как избранный человек, блюститель исламской поэзии, важный мусульманский улем и к тому же спаситель малайских детей от дьявольского обольщения.

Учился я увлечённо. Даже очки Тайконга Хамима соскользнули с лица, а к губам прилила кровь. Он помчался на встречу с моими родителями.

- Я никогда не видел Икаля таким, Пак Чик. Характер у него стал действительно спокойным. Что вы с ним сделали?!

Отец был изумлён и счастлив. А мать даже рот разинула:

- Пресвят Аллах!

- Ну что, мама, теперь ты веришь?

Рот матери был по-прежнему разинут от удивления.

- А что я говорил об этом итальянском имени?

Глава 7. Невозможный треугольник

Арай, Вех и Мак Бирах для меня были концами невозможного треугольника Оскара Рутерсварда* с трудно переводимыми в проекцию размерами и аномальными углами. Главное действующее лицо в нём – Мак Бирах, очень ценящая жизнь и видящая в ней праздник величия Господа. В отличие от неё, Вех – её противоположность – проклял свою жизнь. Рождение для него – это единодушное решение без всяких переговоров и спасение человека, который так никогда и не появился бы на этом свете. А что касается Арая, то когда людей постигает такая же участь, что выпала ему, они падают. Он же проявил свою душу, которая была больше, чем у кого-либо ещё. Сегодня в классе этот Одинокий Рейнджер крепко сжал мою руку: так он был очарован тем предметом, что принёс с собой наш учитель литературы, Пак Балиа.

- «La originalidad consiste en volver al origen»**, Антони Гауди, маэстро мозаики, Барселона, 1877 год.

Своим театральным стилем Пак Балиа просто очаровал учеников, поглаживая этот предмет – глиняную игуану, слепленную точь-в-точь по образу и подобию другой, созданной Гауди.

- Оригинальность означает возвращение к оригинальной форме.

Шкура этой игуаны была испещрена сотнями цветных мозаик из мельчайших фарфоровых осколков: тарелок, кувшинов, банок и плитки. Это была уникальная, странная и художественная вещь.

- Ученики мои, путешествуйте, исследуйте Европу, прикоснитесь к Африке, найдите мозаику своей судьбы в различных уголках мира, изучайте науки, дойдите до самой Сорбонны во Франции, смотрите воочию великие творения Антонио Гауди в Испании.

Эти слова были первым всплеском фантазий, которые всё это время с тех пор беспокоили нас. Это как мечты добраться до Луны! Однако сила личности у Арая была такова, что он постоянно удерживал мой дух на вершине Эвереста.

- Мечтай, ибо Господь бог исполнит твои мечты! – сказал он.

На следующий день Арай залез в грузовик и поехал в Танджонг Пандан. Он трясся в этом контейнере, стоя между оловянными бочками – и всё это только ради того, чтобы купить плакат с изображением Джима Моррисона.

- Это мой любимый певец, Кал! – Арай с гордостью продемонстрировал мне плакат.

В глазах его не было ни тени усталости.

- А почему именно Джим Моррисон, Рай?

- Потому что я встречусь с ним, пусть даже это будет его могила в Париже!

Арай верил и в Джима Моррисона, и в Париж, и верил кумиру своего сердца – Закийе Нурмале – девушке, в которую он был влюблён вот уже три года со старших классов. И все эти три года она отвергала его. Я никогда не встречал такого же настойчивого человека, как Арай.

Однажды во время месяца поста нам пришлось вернуться домой, так как мой отец заболел. Транспорта, который бы подбросил нас, не было, и мы шли пешком около тридцати километров от города, где располагалась наша средняя школа. Солнце тлело прямо у нас над головами. Жара была беспощадной, асфальт плавился. В желудке у меня было пусто, а в горле пересохло. Я шагал как ветхий деревянный каркас. В глазах у меня всё рябило. Нам хотелось пить страшно – началось обезвоживание, так что мы даже

* Оскар Рутерсвард – шведский художник, также называемый «отцом невозможной фигуры», специализировавшийся в изображении невозможных фигур, то есть таких, которые можно изобразить, но нельзя создать. Одна из его фигур получила дальнейшее развитие как «треугольник Пенроуза».

** La originalidad consiste en volver al origen(исп.) – «Оригинальность заключается в возвращении к истокам».

уже не потели. И проходя мимо озера, я не стерпел и захотел прервать пост.

- Не делай этого, – понукнул меня Арай, тяжело дыша.

Он нёс меня на руках. И мы пошли, точнее, потащились дальше. Я больше не мог. И снова, когда мы уже переправились через озеро, я хотел уже срочно броситься пить.

- Не делай этого, – снова понукнул Арай. – Не делай этого, Тонто. Не сдавайся, Тонто.

Арай посадил меня к себе на спину и потащил. Шаги его были неустойчивыми, он каждый километр спотыкался. Остановившись на миг, чтобы передохнуть, он снова тащил меня. Дышал он с натугой, и сопел носом, как животное, которое ведут на убой. Пятки его кровоточили из-за того, что были слишком сильно сжаты переплетением резиновых сандалий, сделанных из автомобильной шины. Но он ни на миг не собирался сдаваться. До самого дома я просто беспомощно лежал на нём. Арай же улыбался. Я заглянул ему глубоко в глаза, и внезапно мне показалось, что Франция уже недалеко.

Глава 8. Собеседование

Мы с Араем перебрались на Яву после окончания школы и стали пытаться устроиться на работу в Богоре. Нас пригласили на собеседование для работы коммивояжёрами. Собеседование – красивое слово, и на слух тоже приятное. Мы хорошо к нему подготовились, прочитав книгу «Три секрета для успеха на собеседовании». В главе седьмой «Произвести впечатление на интервьюера» автор книги неоднократно напоминал: «Никогда не повторяйте вопросов, заданных интервьюером, так как, во-первых, вас сочтут невнимательным, во-вторых – невежливым, и в-третьих, что у вас что-то не в порядке с ушами». Одевшись в свою лучшую одежду, мы поехали. Я нервничал, ведь я впервые за всю жизнь пройду собеседование – это действительно так современно! Как оказалось, наш будущий работодатель – миниатюрная белокожая женщина – была очень неформальной. Она приняла нас в своём офисе – в гараже. Только что встав с постели, одета она была в футболку и шорты.

Большие картонные ящики были свалены в беспорядке. А снаружи гаража какой-то мужчина заводил свой мотоцикл Harley Davidson. Молодая женщина прочитала письмо с вопросами для вызова на собеседование, с трудом пытаясь что-то вспомнить. Похоже, она забыла позвонить и вызвать на него сама. Поглядев на нас, она крикнула:

- Да… Да… На… Бррррум…. Бумммм… Да… На… Бррруммм… На… Да…?

Голос её звучал то тише, то громче среди рёва Harley. Я вспомнил послание из книги «Три секрета…»: «Никогда не повторяйте вопросов интервьюера!», и терялся в догадках.

- Из Белитонга, госпожа.

- Брррруммм… Бумммм… Брррумммм… А, из Белитонга. – Женщина кивнула головой.

Рычание Harley было оглушительным. Она закричала:

- Пхааа…. Кха…. Бррррум…Буммм… Бррррум… Пххха. Бррруммм…Брррруммм! Кххха?

- На корабле, госпожа. Да, на корабле.

- Брррум.

- Да, на корабле для перевозки скота. На корабле!

- Бррррум… Пххха….?!

- На ко-ра-бле!

Молодая женщина была в раздражении. Она отбросила бумагу с вопросами для собеседования, потянула меня за руку, затем полезла в карман и вытащила деньги – пять тысяч рупий.

- Это оплата проезда. Возвращайтесь туда.

Хоть у нас ничего с этой миниатюрной дамой не вышло, но ничего страшного. Нас по крайней мере пригласили, хоть она и забыла позвонить нам, и мы попали на собеседование. Это всегда вызывает во мне радостное чувство. Снаряжённые аттестатом об окончании средней школы, мы снова подали заявку. И нам позвонили из компании, поставляющей кухонную утварь. В соответствии с советами книги «Три секрета», мы занялись дыхательной практикой, чтобы не разнервничаться. Офисом этой компании служил магазин. Мы нажали на звонок, и раздвижная дверь раскрылась. Толстая женщина, что находилась внутри, обернулась на нас. Вероятно, она как раз собралась было в туалет, так как перед ней была дверь с надписью «Туалет». Она смотрела на нас, стоящих в дверном проёме магазина.

- Вы приняты, – только и сказала она.

Да, вот так запросто, без лишних слов и даже без наших просьб войти и без собеседования. Женщина зашла в туалет, а затем вышла оттуда, вытирая мокрые руки носовым платком.

Она сказала нам:

- Подстригите свои отросшие волосы, примите душ и снова приходите сюда завтра к шести утра.

Быстро и практично. Это было совсем не похоже на те многочисленные передачи, которые я часто видел по телевизору: «Наши поздравления! Добро пожаловать к нам в команду! Подпишите, пожалуйста, договор, и вы станете важным активом нашей компании!» или «Людей с такой квалификацией, как у вас мы давно искали!»

На следующий день та женщина велела нам садиться в пикап, который проехал и остановился в жилом массиве. Она вручила нам два больших мешка и дала кое-какие инструкции. И мы стали коммивояжёрами, предлагающими кухонную утварь, переходящими от двери к двери.

Но проработав от силы несколько недель, мы были уволены.

- То, как вы продаёте, – это позор, – так выразилась эта женщина.

Но мне повезло, ибо меня взяли на работу в почтовое отделение, в то время, как Арай поехал учиться и работать на Калимантане. Работая в Богоре на почте, я продолжил учёбу. В своём письме отцу я сообщил, что стал почтовым государственным служащим, получил звание и форму. Отец был прав, что считал, будто люди в форме выглядят умнее.

Моё звание – молодой сотрудник почты, а не кто-то там, друзья. Имея такое звание, я обладал полномочиями для обналичивания денежных переводов на сумму до 150 тысяч рупий. Если сумма была выше этой, то тут уже вмешивался мой начальник – госслужащий Оджи Дахроджи. Я оказывал услуги бедным студентам, у которых не было легальных доказательств того, что они являются гражданами Республики Индонезия, и поэтому было трудно обналичить переводы. Обычно эти студенты IPB* из неблагополучных регионов ухмылялись мне, и их лица расцветали, когда я шлёпал по оборотной стороне их векселей своим магическим штампом, который был подобен корню мандрагоры. Когда я ставил этот штамп, меня поражало ощущение того, что я – важный человек, одержимый синдромом обладания властью. О, власть – это так приятно! Сейчас я понимаю, почему люди сходят с ума из-за власти. Я понимаю, почему многие чиновники наведываются к экстрасенсам, – чтобы иметь по-прежнему превосходство. И ясно, когда у вышедших на пенсию чиновников тут же появляются язвы кишечника, и отмирает чуть ли не половина тела.

Нам с Араем удалось вовремя закончить учёбу, и мы прошли тест для получения стипендии для дальнейшего обучения в Европе. Мне приходилось очень много работать ради образования, жертвуя всем. Надежда, вдохновлённая этой стипендией, одурманила меня, и я понял: всё то, что я пережил до сих пор, было пережито не мной самим. Стипендия стала своего рода поворотным пунктом в моей жизни, утешив меня. Это была возможность, которая выпадает человеку, который всегда находится в поисках себя. Я был подкован для того, чтобы гнаться за образованием, каковы бы ни были ставки, и решил оставить свою работу на почте, которая и так привела меня к полюсу умеренности. И чем дольше это длится, тем меньше будет вызов для меня. Такая работа не приносит мне изобилия, зато даёт финансовую уверенность и ту жизнь, результат которой нетрудно предсказать. У меня была простая гарантия, я был защищён в социальном плане системой и психологически устойчив, но всё это мне надоело. Я ощущал себя тупайей, что держит в лапах бетель, черепахой, втиснутой в свой панцирь, или улиткой, скрывающейся под ракушкой.

Мне хотелось жить, подняться на вершину испытаний, пробиваться сквозь гранитные скалы трудностей, соблазняться угрозами опасностей и разгадывать загадки с помощью науки. Я хочу вдохнуть разнообразных переживаний, а затем совершить свободное падение в лабиринте жизненных перипетий с непредсказуемым финалом. Я испытывал тоску по жизни, где есть место возможностям, вступающим друг с другом в реакцию, подобно той, что происходит при столкновении молекул урана: неожиданно взрываются, поглощают друг друга, связывают, множатся, расширяются, разлагаются и разбегаются в неожиданных направлениях. Я хотел побывать в отдалённых местах, познакомиться с различными языками и людьми. Мне хотелось путешествовать, искать собственное направление, читая звёзды. Я хотел пробираться через поля и пустыни, желал, чтобы меня обжигало солнце, шатал ветер и съёживало от холода. Мне хотелось жить захватывающей жизнью, полной завоеваний. Я хотел жить, почувствовать суть жизни.

* IPB – Institut Pertanian Bogor – Сельскохозяйственный институт Богора.

Глава 9. Носовой платок

Мы с Араем получили письмо о том, что мы прошли тест и получим стипендию. Доктор Микаэла Вудворт, прокомментировавшая объявление об этом, воодушевила нас. По сути, она полагает, что результаты наших будущих научных исследований могут породить возникновение новых теорий в дисциплинах, изучаемых каждым из нас. Вот почему доктор Вудворт включила нас в стипендиальную программу. Я был рад, ведь на протяжении нескольких месяцев я напряжённо корпел над тяжёлым фолиантом под названием «Финансовая эконометрика», прежде чем составить своё предложение по научному исследованию, которое оказалось полезным. Однако мне точно было известно, что успех моего предложения заключался не только в том, что я мог применить теорию неопределённости, включая броуновское движение или распределение Гаусса, чтобы составить карту телекоммуникационных соединений, но и из-за моего необычайного мотивационного письма. Вот как я написал свою мотивацию: «Я принесу все свои знания и опыт исследования, полученный в Сорбонне, ради прогресса страны и нации, ради той земли, где прольётся моя кровь! Я не преувеличу, если скажу, что в тайне, на самом деле я уже давно мечтал посвятить все свои навыки и способности – даже если за это не получу никакого вознаграждения – возвышению достоинства людей, которые являются по-прежнему отсталыми в моей стране – той стране, которую я люблю всем сердцем. Уверен: слова, позаимствованные мной из книги под названием «Важнейшие черты политического курса государства», тронули доктора Вудворт, которая не нашла предлога отказать мне в стипендии. И потому, друзья, если вы сейчас пишите книгу «Три секрета получения стипендии за рубежом», я предлагаю вам не забыть включить в неё эту мою тактику.

Арай пытался установить контакт с Закией Нурмалой – своей невзаимной любовью – для прощания перед отъездом. И наверняка Закийя получила письмо Арая, но отвечать на него не захотела. Как и раньше – со времён средней школы – эта девушка оставалась равнодушна. Но мне было известно, что есть такие люди, которых отвергают чуть ли не десять лет, но они по-прежнему упорно борются. Арая никогда не влекли другие женщины. Закийя представляла собой для него всё понятие любви. Он написал десятки стихов для своей второй половинки, спел песню под окном её комнаты, преследуемый дождём мчался на своём велосипеде, чтобы встретиться с ней всего лишь на 5 минут. Но Закийя была по-прежнему равнодушна. Возможно, Арая постигло безумие номер 26: он не мог отличить, когда его принимали, и когда отвергали.

Я же скучал по А Линг. Днём я бродил, встречая старых «друзей» – пристань и магазин «Свет надежды». Я грезил перед тем магазином, находившимся в весьма запущенном виде. Дверь калитки скрипнула на ветру. Я помню, как А Линг стояла за этой калиткой и улыбалась мне. А Миау умер. Семья его рассеялась. С тех пор, как она уехала на учёбу в Джакарту после начальных классов школы, ни у кого не было новостей об А Линг. Она уехала, а я чувствовал, что все живые существа в Белитонге были взяты на Ноев ковчег, и только меня одного туда не пригласили.

Зная, что мы с Араем уедем далеко, отец молился дольше обычного. Он стоял на коленях, задумавшись. Когда мы целовали его руку, он крепко держал наши руки. Нам было известно – одна часть его сердца не желает, чтобы мы уезжали. Я сказал отцу, что лететь нам придётся 16 часов и потом ещё сделать пересадку во Франкфурте. Отец изумлённо скрестил руки на животе: это никак не укладывалось у него в голове. Аэродинамика была для него «тёмным лесом», и даже значения слова «пересадка» он не понимал.

Я был всё ближе с отцом. Каждый день заводил будильник для него – памятный подарок пенсионеру от Государственной Оловянной Компании, в которой он проработал почти сорок лет. Такие же часы компания подарила моему деду и прадеду. Отец только вышел на пенсию. Просто удивительно, как он мог выдержать столько десятков лет, работая в шахте. Он был хорошим семьянином. С юных лет он туго затягивал пояс, трудясь изо всех сил. Всю свою жизнь он посвятил детям и жене. Всё, что бы он ни делал, предназначалось тому, чтобы дать своей семье самое лучшее. В воскресенье утром мы отправились в международный аэропорт Сукарно Хатта, сев сначала на ближнемагистральный Fokker 28 в новаторском аэропорте Булух Тумбанг в Танджонг Пандане.

То утро было очень грустным. Мы распрощались, и отец передал нам свёрток.

- Откройте его, только когда доберётесь туда, – сказал он.

Отец сказал также, что гордится тем, что я смог достичь того, чего он сам никогда бы не достиг. А я гордился тем, что отец сказал эти слова, так как это означало, что он видит себя во мне. Отец отпустил нас так, как будто больше уже не увидит. Европа была для него невообразимо далека. Мой молчаливый отец никогда не ходил в школу и на протяжении десятков лет был чернорабочим в шахте. Лёгкие его были наполнены ядовитыми газами, дыхание – тяжёлым, а тело – твёрдым, как камень. Он глядел на нас так, словно мы были для него самым ценным сокровищем, словно Европа похитила нас у него. Медленно на глаза его навернулись слёзы. Я обнял отца, которого любил больше, чем кого-либо ещё, а его жёсткие руки обвили меня. Как же я обожал своего отца!

Маленький самолёт поднялся в воздух, и из окошка-иллюминатора я увидел отца, который махал своим носовым платком, который раньше он часто использовал для того, чтобы привязать мои ноги к рычагу своего велосипеда Forever, чтобы они не запутались в спицах. Каждый день отец возил меня на велосипеде к плотине. А теперь в груди своей я чувствовал стеснение, зная, что буду сильно скучать по этому молчаливому человеку. Я уже издали увидел, как он машет нам, а потом он скрылся из виду. И я зарыдал.

Глава 10. Curly

В аэропорту Сукарно Хатта я изучил приложение к многослойному письму о получении стипендии Европейского Союза. Там было всё: подробный маршрут, сведения о встречающем нас, даже заготовлен адрес электронной почты в интернете в комплекте с именем пользователя и паролем для доступа к базе данных университета. Сначала мы полетим в Нидерланды, где нас встретит сотрудник представительства Европейского Союза в Амстердаме, а затем мы направимся в штаб-квартиру ЕС в Бельгии. Я прочитал имя того, кто нас встретит: мисс Ф. Сомерс. Судя по тому, как было написано её имя, у меня сложилось впечатление, что эта Сомерс, должно быть, какая-нибудь толстая матрона или заплесневелая старая дева, второстепенная сотрудница административного аппарата. То, что она – мисс, было ясно и недвусмысленно определено рядом с инициалами. Это было вроде плотного столба дыма от костра индейцев чероки – ощутимый признак того, что она не занята, и до сих пор одинока.

Зелень, зелень простиралась повсюду, куда ни кинь взгляд. И синева, неразрывная синева – чем выше, тем насыщеннее становилась эта синева, тем стремительнее я покидал Индонезию. 33 тысячи футов над уровнем моря, и по крайней мере 16 часов лёта – тихо, спокойно мы летели по небу. Рано утром я увидел сквозь иллюминатор, как три реки стремятся вперёд, состязаясь друг с другом. Я раскрыл атлас мира, Коллинза. Эти реки – Рейн, Маас и Шельде, дельта которых была расположена в Нидерландах. Это была странная поверхность: никогда ещё мне не приходилось видеть белой земли. Стоял декабрь, зима. Прибыв в аэропорт Скиппол, Арай широко раскинул руки – точно так же, как когда-то в детстве, стоя в кузове грузовика с копрой, когда мы с моим отцом забрали его к себе домой. Здравствуй, мир, а тебе, Арай, добро пожаловать! – вот что означал его жест. Всё ещё находясь в тепле аэропорта Скиппол, мы даже не осознавали, что снаружи стоит дикий, необычайный холод – такой же жестокий, как укус дикого зверя. Мы огляделись в поисках встречающей нас толстой сотрудницы администрации. Она наверняка стояла там, среди встречающих, держа в руках предмет, напоминающий ракетку для пинг-понга, на которой золотыми чернилами было написано: «Мистер Андреа Хирата и мистер Арай Ихсанул Махидин, добро пожаловать в Голландию**». Однако ничего подобного не было. Вместо этого там оказалась молодая хулиганистого вида девушка, которая бессвязно кричала:

- Оййййкккк!!! Оййкккк!!! Оййййкккк!!!

Она бегом направилась в нашу сторону, и мы испугались, смотря направо-налево. Кто она такая? Наверняка, приняла нас за других.

- Оййййкккк!!! Оййкккк!!! Оййййкккк!!!

Но выяснилось, что звала она как раз таки нас. Как странно! Мы остановились, а она ахнула.

- Wait!*** – презрительно фыркнула она.

Она наклонилась: с неё струился пот, грудь вздымалась. Затем она снова выпрямилась, подбоченившись и переводя дыхание. Мы же по-прежнему были в замешательстве и стояли, как онемевшие. Кто эта хулиганистая девчонка? Очень высокая, – возможно, сантиметров 180, атлетического, твёрдого сложения. Тело её было идеального, кавказского типа. На ней была красивая майка, подчёркивавшая фигуру, и обнажён живот – видимо, она часто делает упражнения на пресс. Волосы её были в беспорядке. Этакая сияющая европейка. Позже мы узнали, что это её «ойк» означает у голландцев «привет».

* Curly (англ.) – «Кудряшка».

** Mr. Andrea Hirata and Mr. Arai Ichsanul Mahidin, welcome to Holland (англ.) – «Мистер Андреа Хирата и мистер Арай Ихсанул Махидин, добро пожаловать в Голландию».

*** Wait (англ.) – «Подожите».

Мне пришлось поднять голову, чтобы увидеть её лицо, и я был ошеломлён: это была молодая и необычайно красивая девушка. Я словно смотрел на обложку журнала Vogue. Чего же хотела эта прелестная, очаровательная иностранка? Она перевела дыхание, а мы были одурманены её красотой. Знаете, внешне она очень походила на Дарью Вербову* – супермодель от кутюр, которая часто плавной походкой двигается на подиуме в передачах Fashion TV, наряженная в Dolce & Gabbana. Известная персона, не так ли? Знаете её? Так что вам не придётся ломать голову. Лично я её не знал.

- EU scholarship awardees, yeeah**? – спросила она по-дружески, и, не дожидаясь ответа, опять затараторила.

- Я Фамке, – поздоровалась она с Араем.

Её глаза были небесно-голубого цвета, нет, даже ещё красивее – синие, как незрелый плод рудракши***.

- Фамке Сомерс.

Да, о боже, это и есть мисс Ф. Сомерс, которую я считал толстой администраторшей! Сейчас же, говоря по правде, я нервничал, ибо она была невероятно красива.

- Я узнала вас только по фотографиям, – она радостно улыбнулась.

- Я – Арай, – представился этот деревенщина.

- What? Ray?****

- Нет, нет… А.. Рай.

- Great*****.

Если бы у Арая была возможность подтвердить, что он – «Луч», я был бы готов представиться как Curly – «Кудряшка».

А как насчёт вас, друзья, как мне лучше обращаться к вам?

Первый европеец, или точнее, европейка, встреченная нами на своей родной земле, поразила нас своим гостеприимством. Она забрала наши чемоданы. Эти чемоданы из крокодиловой кожи – весьма тяжёлые по весу – были в её руках весьма лёгкими.

- Следуйте за мной и накиньте свои куртки.

Мы последовали за ней и спустились по лестнице на платформу метро. Если не принимать в расчёт систему отопления в аэропорту Скиппол, у нас сразу же затряслись от холода – на улице было восемь градусов – зубы. Фамке усмехнулась, видя, как мы дрожим. На ней самой были только узкие продырявленные джинсы и майка, открывающая живот.

- Не волнуйтесь, друзья, мы скоро сядем в поезд, и снова будет тепло внутри.

Я был поражён, видя эту девушку-голландку. Ей не было ни чуточки холодно. Так что неудивительно, что Ост-Индская компания смогла колонизировать нас. С центрального вокзала Амстердама мы сели в поезд до Брюсселя. С Фамке мы сблизились в мгновение ока. Она говорила без остановки, а мы, не моргая, любовались её красотой. Она, как и мы, получила стипендию Европейского Союза и училась в Амстердамской школе искусств, где изучала уличное искусство – стрит-арт. Её взгляд на стрит-арт поистине подкупал.

* Дарья Вербова (род. в 1983 году) – украинско-канадская фотомодель, родившаяся в Польше. Она является представителем французского бренда Lancôme.

** EU scholarship awardees, yeeah? (англ.) – «Получатели стипендии ЕС, да?»

*** Рудракша (Elaeocarpus ganitrus) или элеокарпус, вид вечнозелёных широколиственных деревьев семейства элеокарповых. Произрастает по преимуществу на Индо-Гангской равнине и в предгорьях Гималаев. Используется в народной медицине. Древесина рудракши светло-белого цвета, плоды – ярко синие.

**** What? Ray? (англ.) – «Какой Рэй?». Также «Ray» означает «Луч». То есть Фамке переспросила: «Какой луч»?

***** Great (англ.) – «Замечательно».

- Улица – идеальное произведение искусства инсталляции. Она прямая, декорирована фонарями и цветами, поворачивает, идёт в гору, а иногда заканчивается тупиком. Она ведёт, расширяется, заманивает в ловушку и вводит в заблуждение.

Я был ошеломлён.

- Улица – место для парадов, демонстрации преимущества, а также бродяжничества. Улица – это место, куда можно сбежать от реальности, где можно заработать. Люди снуют по улице туда-сюда, они красиво, мечтательно и беззаботно двигаются толпами. Кто они?! Куда они направляются?!

Я никогда не слышал подобного мнения, содержащего высокий уровень художественных познаний.

- Улица подобна сцене с широким спектром возможностей очень широкой конфигурации. На улице можно показать все возможности искусства. Уличные художники сталкиваются с вызовом искусства.

Глава 11. Джон Уэйн

Поезд проехал Утрехт и Дордрехт и помчался из Голландии дальше – через Бреду прямо в небольшой городок на окраинах Бельгии, то есть в Брюгге. Там мы и устроимся. Среди населения Бельгии, половина которого говорит по-голландски, в другая половина – по-французски, в Брюгге было больше голландцев. Мы приблизились к железным воротам высокого дома в чёрном цвете с неуклюжим дизайном.

- Ну вот, ОК. Идите сюда, друзья, знакомьтесь. – И Фамке открыла какие-то бумаги. – Симон Ван Дер Валл – хозяин этого места. Я уверена, что мы ещё увидимся с вами.

Мы пожали друг другу руки.

- Была рада познакомиться с вами. Берегите себя.

Расставаться с Фамке было очень тяжело. Она стала нашим очень хорошим другом. Но ей по какой-то острой необходимости ещё нужно было успеть на последний поезд до Амстердама.

Мы с Араем вошли во двор и остановились перед дверью в замешательстве. Мы несколько раз постучали, но ответа не последовало. Мы вертели ручку, но дверь была заперта. Мы толкали её, но её словно заклинило. Из оконного стекла было видно, как внутри дома несколько человек болтают между собой. Они посмотрели на нас и продолжили болтать, потому что не чувствовали необходимости открыть нам дверь. Мы понимали, что в этой стране каждый занят только своим делом. Дверного звонка не было. Единственное, что там имелось – это ряд небольших отсеков рядом с дверью с номерами этажей, кнопками, микрофоном и именными бирками. Я нажал на кнопку с именем Ван Дер Валл.

- Динь-дон, – пронзительно зазвучал звонок.

- Дддррррииииттт, – эхом раздался голос кого-то, поздоровавшегося с нами через микрофон. – Ойк. Ххррггхх хоегног пог гееххнн ног ног гог гггхрхрхр бргрггр бргхррх ггхрхрхрхр бргхррр… грррхх.. гррх.. ойк ойк ойк!

Я ничего не понял и позвонил снова.

- Гррххх ног икхх гррххстген грррх… ойк.

Это был, скорее всего, голландский, так как все звуки вылетали из горла, словно рык разъярённого медведя. Тут снова взревел звонок: «дррррииит», а затем затих, отдаваясь мягким эхом.

- Дррииииттт.

- Гррххх ног икхх гррххстген грррр.

Он, должно быть, был раздражён. Снова тишина. И снова я нажал на кнопку звонка.

- Гххрр… Ойййккк!! Гххххрррррр!

- Мис… мис… мистер Ван Дер Валл? – я приблизил рот к микрофону. – Гххххрррру.

- Мис…Мистер!

- Гххрррррл! Гхххрррррл!

- Мистер! Мистер! По-английски, пожалуйста!

Секундная пауза, после чего «Дрррииииттт» и истерический крик:

- Push the door right after the bell!*

* «Толкайте дверь сразу после звонка!» (англ.)

- Дрррииттт!

Мы быстро надавили на дверь, и она распахнулась. Очевидно, этот звук – «Дрррииит» – уже неоднократно завывавший, был сигнализацией дверного замка. Мы рассмеялись. Кажется таким пустяком – открыть дверь, однако то был наш первый контакт с индивидуализмом. Настрой Ван Дер Валла, и тех людей, болтавших в доме, которым было абсолютно всё равно, хоть они и знали, что мы застряли там, в дверном проёме, а также сама технология той двери, этот многоквартирный дом – всё это на самом деле было западным общественным дизайном.

На третьем этаже мы увидели дверь, к которой была прибита пластинка: Симон Ван Дер Валл, комендант здания. Мы вежливо постучали и вошли в комнату. Симон был высоким и бородатым. Держался он непринуждённо, однако свирепо, сидя за столом и склонив голову, словно стервятник в ожидании добычи. Всё лицо его занимал горбатый нос. Его манера затягиваться сигаретой была поразительной и в то же время смехотворной: он явно воображал из себя Джона Уэйна. Я не впервые встречаю подобных типов – тех, чьи подростковые годы были пропитаны фильмами про тупых мачо с Джоном Уэйном – тогда всю свою жизнь они отчаянно хотели стать похожими на него. Подражатели Джона Уэйна – вот как это называется. В первую же минуту разговора с Ван Дер Валлом я сразу пожалел, что Фамке так поспешно уехала.

- Я неоднократно запрашивал информацию о вашем приезде в Джакарте, но ответа так и не было. Свободные комнаты имеются, но тут эта система не работает. Невозможно, – сказал он беспристрастно.

Нам даже не дали шанса придумать какую-нибудь отговорку.

- Сегодня воскресенье, и я по чистой случайности оказался в офисе. Иначе вы бы не смогли никак проникнуть за этот забор!

Отношение к нам Ван Дер Валла было равно восьми градусам по Цельсию – на один градус холоднее, чем температура воздуха на улице. Я заметил, что Арай готов вспылить, а самому мне хотелось сказать ему, что мы не знаем, куда нам нужно идти, если в этой квартире нельзя остановиться. Однако нам было известно также, что если мы это скажем, то Ван Дер Валл кинет ещё что-нибудь более обидное, например: «Это не моё дело! Прогуляйтесь-ка по улице, это ваша проблема! Вам не повезло только по собственной глупости!» Или: «Вот как вы, индонезийцы, работаете! Без системы, без предвидения. Совершенно неэффективно!»

- Подождите до завтра и свяжитесь с доктором Вудворт. Если все дела в администрации будут улажены, то сможете остаться здесь.

Из окна я видел белые полосы вдоль дороги, её блестящие из-за ледяного покрова края. С неба летели мельчайшие крупицы, напоминавшие муку. Я словно почувствовал удар ниже пояса, отчего живот мой поднялся аж до самого сердца. Каким же жестоким стал мир после этого!

Мы вышли из комнаты, и я бросил взгляд на Ван Дер Валла. Он наблюдал за нами, оперевшись на правую руку, прижатую к дверному проёму, немного наклонившись, словно к его поясу были прикреплены пистолет и обойма пуль. Левой рукой он размахивал сигаретой. Ухмылка на его лице была такой, как будто этот поддельный Джон Уэйн только что изгнал из Мексики пересёкшего границу шпика! Настоящий мерзавец!

Мы покинули это недружественное здание, спотыкаясь и таща на плечах рюкзаки и волоча за собой тяжёлые потрёпанные чемоданы. Шли мы бесцельно, с одной единственной мыслью в голове: как спастись от этого жалящего холода? В квадратных домах со стеклянными окнами люди ютились в гостиных вокруг рождественских ёлок, шутили в сумерках, сидя у каминов. Здесь так просто не постучишься в чью-то дверь. Опыт общения с Ван Дер Валлом более-менее научил нас чему-то. Мы пока ни о чём не доложили властям. Стучать в дверь в подобных обстоятельствах, весьма вероятно, может повлечь то, что мы будем иметь дело с законом.

Нигде не видно мотеля. Брюгге ни в коем случае не является туристическим направлением. Все дома были закрыты, никто не выходил на улицу, и даже транспорт не проезжал мимо. Мы не знали, что все готовятся к критической ситуации, которая произойдёт этим вечером: температура упадёт до крайности. А мы-то даже кичились собой, расхаживая на открытом воздухе – были наживкой для клыков злобного демона зимы. Арай купил свечей в каком-то маленьком киоске, который тут же закрылся. Мы продолжали двигаться, чтобы не окоченеть. Деревья побелели. Шоссе сужалось, затопленное кубиками льда. Крыши домов были завалены кучей снега. В книге «Атлас мира» Коллинза, я увидел, что Брюгге расположен аккурат на берегу Северного моря – самого холодного, которое рекомендуется избегать в зимнее время, так как холод его опасен. Северное море – основное морское течение, несущее арктический лёд с северного полюса. И когда приходит зима, то даже красные зимородки устремляются из Брюгге к берегам Италии.

В конце улицы Удлан мы обнаружили скамейку в парке и сели в укрытие под навесом. Снег валил ещё гуще. Было тихо и жутко. Свист ветра превратился в тысячи копий, пронзавших наши голодные и замёрзшие тела. Всю свою жизнь мы провели при температуре в диапазоне, начиная с 34 градусов по Цельсию, и всего несколько дней назад в Белингтоне было 39 градусов. Ныне же мы столкнулись с температурой, которая могла упасть до минусовой. Незаметно наступила ночь. Бродил ледяной демон с северного полюса. Сначала он кусал мочки ушей, звенел, затем стал царапать щёки и просачиваться в тело, покалывая до костей и замораживая костный мозг. Мы оказались в ловушке холодной температуры, которая всё снижалась, пока не стало тяжело дышать. В два часа ночи Арай вынул термометр, и мы вытаращили глаза: температура опустилась до минус девяти градусов по Цельсию! Мы нервничали, так как, вполне естественно, никогда ещё не имели дела с подобной экстремальной температурой. И животных не было видно – ни одного: все укрылись в своих норках, спасаясь от дикого снежного штурма.

Чем ближе подступала ночь, тем невыносимее становилось. Дуновение ледяного пара с Северного моря прокатилось по полуострову Зебругга на границе с Голландией, свободно скользя и извиваясь, и единственное, что стояло у него на пути – тела двух тощих малайских парней, которые никогда в жизни не сталкивались со снегом. Сгустилась тьма, окутанная холодом, и звуки природы исчезли, унесённые ветром. Закоченел даже сам ветер. Мы сидели, крепко обнявшись – прилипнув друг к другу, съёжившись и сильно дрожа. Зубы наши стучали, словно перкуссия костей, а пальцы сморщились и саднили. Тела же неудержимо тряслись и шатались. Холод жалил меня так же сильно, как укус самой ядовитой из пчёл, а затем я почувствовал внутри какое-то странное ощущение. Перед глазами у меня всё закружилось, а голову я вообще больше не чувствовал! Я был без головы! Шею сдавило. Я сопротивлялся, делая резкие движения. Неужели это был смертельный приступ отёка лёгких? Арай опустил мою голову, и кровь – огненно-красная – потекла у меня из ноздрей на белый снег. Я вдохнул немного кислорода и снова стал делать резкие движения. Арай снял свой шарф, обернув его вокруг моей шеи.

- Держись, Тонто! – закричал он в панике.

Он открыл чемодан и вытащил всю одежду, обернув меня ею в несколько слоёв. Пальцы мои посинели, словно от синяков, я тяжело дышал. Внезапно Арай поднял моё тело и, шатаясь, увязнув по колено в снегу, направился нетвёрдой походкой к рябине, где уложил меня на землю, прямо под опавшими рябиновыми листьями. Зачем Арай уложил меня на землю? Я мучился ещё больше, так как земля превратилась в ледяную глыбу. Весьма странным было поведение Арая. Пришёл ли он в замешательство, сошёл ли с ума из-за того, что знал, что я погибну?

Действия Арая становились ещё более нелепыми. Он укрыл меня рябиновыми листьями.

- Что ты делаешь, Рейнджер?

Но он не ответил. Лицо его было беспокойным, губы дрожали, а глаза опухли, но он продолжал обкладывать меня листьями. Я не мог предотвратить это и остановить его, так как все мои суставы были парализованы.

Арай умолял:

- Держись, Тонто! Не уходи! Не сдавайся!

Но моё тело становилось всё более вялым. Перед глазами мелькнул белый коридор. Такие чувства испытываешь, когда приближается смерть? Сознание моё колебалось. Я старался укрепиться, не желая умирать. Я не хотел умирать так глупо, в первый же день своего приключения. Мне всё ещё хотелось проехать всю Европу вплоть до Африки, хотелось учиться в Сорбонне, и я ещё не нашёл А Линг. Арай крепко обнял меня: из глаз его струились слёзы.

- Проснись! Проснись! – причитал он в отчаянии.

Я знал, что меня постигнет что-то роковое. Температура, возможно, упала уже до минус несколько десятков градусов, и мне уже не поможешь. Секунды ползли за секундами, мерцающий белый коридор угас, и стало темно и тихо. А затем медленно, очень-очень медленно произошло что-то необыкновенное. Мягкий тёплый воздух заструился по моей спине. Гнилые листья, которые Арай сгрёб и разбросал по всему моему телу, распарили меня. Увидев такие перемены, Арай снова укрыл меня листьями рябины. Моё сознание постепенно оживилось, восстановился нормальный пульс, и частичка за частичкой жизнь вернулась ко мне. Я поразился, увидев Арая: он взвизгнул от радости.

- Перегной, перегной, друг! Перегной из листьев рябины сохраняет тепло! Именно так прусская армия пережила зиму! Разве ты никогда не читал книг по истории?

Арай снова воодушевлённо накрыл меня листьями рябины, смеясь и хихикая. Я в который уже раз с самого детства был поражён познаниям этого «Священного обруча» в античных науках. Арай зажёг свечу и раскрыл полиэтиленовый пакетик с анчоусами, приготовленный моей матерью. Мы жарили эту крошечную рыбку на огне от свечи. Это был наш гала-ужин в Европе. Запах анчоусов разбудил целое семейство белок, зайцев и ежей. Атмосфера стояла оживлённая, так как все эти звери были дружелюбными и ручными. Они радостно пищали, занятые пережёвыванием анчоусов своими пухлыми щеками – жадные, но милые. Их детёныши выходили наружу из зимних норок для спячки, ленивые, избалованные и толстые. Несколько из них поднялись на лапки, словно говоря: «Добро пожаловать в Европу, снежный принц!»

Глава 12. Паранойя

Рано утром мы встретили людей, которые были одеты в футболки с надписью «Кампания против дискриминации бельгийцев Бельгии». Они торопились: видимо, хотели успеть на демонстрацию. Бельгийцы – так себя называют коренные жители этой страны. Они занимаются демонстрациями, чтобы выслать из страны мигрантов, которые, как они считают, отняли у них рабочие места. Один из них указал нам направление центрального вокзала Брюгге.

Офис Европейского Союза был и впрямь великолепен. Он царил в самом сердце Брюсселя – непоколебимый авторитетный символ верховенства европейских народов. Его основная архитектура напоминала могилу богатого шкипера-китайца, или тело, которое желает обнять вас. Цель этого дизайна состояла не только в эстетике, но и в том, чтобы «руки», которые обнимали сад с гранитным полом, были предназначены для защиты от бомбовых ударов. Помимо того, что это был символ власти, здание единой Европы было ещё и метафорой паранойи – хронического заболевания жителей Запада.

В этом здании слонялись солдаты в самой различной форме, например, выглядевшие как лихие наёмники представители Французского иностранного легиона. Делегации разных наций встречали хорошо обученные переводчики. Иностранные языки, шум и гомон. Африканская делегация прибыла вместе со своими традиционными атрибутами: женщины одеты в амурии, амду и бубу разнообразных цветов с высокими головными уборами. На мужчинах были длинные пояса, мантии йоруба, бабарига и шапочки аса оке. Они были очень взволнованы, возможно, желая обсудить программу разведения страусов с высокими чиновниками Европейского Союза. Затем нахлынула целая группа людей из Доминиканской Республики. Они тоже были веселы, приветствовали всех подряд, и наверняка хотели обсудить вопрос о компьютеризации в Карибском бассейне. На лицах их читался оптимизм в отношении будущего. И наконец в уголке у входной двери, – предназначенной для менее значительных лиц, – я заметил нескольких человек, которые показались мне знакомыми. Я часто видел, как они спорили о керосине по национальному телевидению. Они выглядели уже не такими важными, выделяясь своими маленькими фигурами среди чёрных и белых гигантов и несколько отличались от других делегаций тем, что им не хватало уверенности в себе, и ещё они немного стеснялись и склоняли голову в пол, входя в штаб-квартиру ЕС. Определенно, это была долговая проблема.

С безопасностью в офисах штаб-квартиры ЕС очень строго. Если не упомянуть имя доктора Вудворт, то не ждите, что охрана даст вам пройти через бессчётные уровни безопасности. Повсюду установлены камеры видеонаблюдения. И в итоге кто-то, давно забывший, как надо улыбаться, производит уже третий по счёту обыск, ощупывая каждую ямочку на вашем теле. Наконец какая-то женщина – плотная, но не толстая, красивая, со светлыми волосами, подзывает нас. Она не сказала ничего, кроме «доброго утра», и я предположил, что она скандинавка. Эрика Ингеборг – так звали эту женщину – была секретарём доктора Вудворт. Мои предположения были верны: она – скандинавка, точнее, финка. Не будучи такой уж дружелюбной, она, однако, проявляла к нам внимание, и, как и в целом большинство скандинавов, оказалась разумной и работоспособной. Эрика проводила нас в офис доктора Микаэлы Вудворт – лица, принимающего окончательное решение о предоставлении нам стипендии ЕС. Я всегда подозревал, что Микаэла – темпераментный человек. Когда-то, проводя со мной собеседование по поводу экономических последствий коровьего бешенства, она стукнула трубкой телефона. Мой ответ и впрямь был не общепринятым. Однако сейчас, с первого взгляда, я понял, что эта ирландка оказалась намного сложнее, чем я полагал. Лет ей было, наверное, сорок пять. Морщины на переносице наводили на мысль о том, что ей часто приходится принимать решения на основе дилеммы, и они влияют на жизненные потребности большого количества людей. Но в целом нельзя было сказать, что она непривлекательна. В подростковом возрасте, скорее всего, она была похожа на Клэр Форлани*, а повзрослев, выглядела уже как Кэрри Энн Мосс*.

* Клэр Форлани (1972) – британская киноактриса.

** Кэрри Энн Мосс (1967) – канадская актриса.

Сейчас же, в среднем возрасте, она выглядела точь-в-точь как Жюльетт Бинош*. А когда она состарится, то будет похожа на покойную ныне Джессику Тэнди**.

Микаэла – блестящий доктор экономических наук, и к тому же кейнсианка, так как придерживается теории известного экономиста Джона Мейнарда Кейнси. Автоматически она также становится и монетаристом, то есть она из тех людей, которые считают, что монетарный (денежно-кредитный) сектор является катализатором экономического развития. В одном известном журнале доктор Вудворт однажды опубликовала статью под названием Why Monetary Reform Works?*** Для экономистов такое название является провокационным, так как в общем значении это звучит так: почему денежно-кредитной реформе удалось поднять экономику, а реформе реального сектора экономики – нет? То есть доктор Вуд в открытую подняла знамя войны против приверженцев классической теории Адама Смита, которые и в самом деле верят, что реальный сектор экономики и есть катализатор экономического развития. Доктор Вудворт – представительница которого уже поколения людей, которые увековечивают хроническое расхождение между классической школой и монетаристской школой экономики, что продолжается уже не одну сотню лет. На различных форумах я видел эти кейнсианские выпады, и мой вывод таков: если вы не готовы к интеллектуальным аргументам и полной выкладке данных, лучше с ними не иметь дел. Кейнсианцы – заядлые спорщики, которые не желают проигрывать.

Я нервничал из-за встречи с доктором Вудворт. И к тому же оказалось, что прибыли мы не в то время, в которое следовало бы: Фамке Сомерс как раз сейчас высказывала по телефону свой протест доктору Вудворт. Скорее всего, вчера вечером Фамке позвонила Симону Ван Дер Валлу, чтобы спросить, как у нас дела. И, узнав о поступке Ван Дер Валла, Фамке разносила этого Джона Уэйна на чём свет стоит. Доктор Вудворт тоже рассердилась, и к несчастью, едва она повесила трубку, в комнату вошли четверо мужчин, которые без лишних слов сразу же вступили в дебаты с доктором Вудворт. Один из этих мужчин всё время метал в неё высокопарные слова: Aberrant! S'effondrer! Infere!**** Я понимал, что означают эти французские слова: «Это уму не постижимо», «Банкротство», «Подведите итоги». Второй мужчина спорил с ней по-испански: «Cuanto cuesta? Importa, esta incluido!»***** Третий упоминал постоянно слово «Rabota»******. Насколько мне известно, так по-русски будет «Работа». Четвёртый же говорил по-английски. Они все спорили, и, что удивительно, доктор Вудворт отвечала каждому из них на его родном языке. Менее чем через 10 минут я услышал, как доктор Вудворт разговаривает в своём кабинете минимум на четырёх языках, включая русский. Так что вполне естественно, никто и никогда не мог колонизировать Ирландию.

Француз был самым агрессивным. Было ясно, что и он тоже кейнсианец. Он и ещё британец встали на сторону доктора Вудворт. Они нападали на испанца и русского – те, вероятно, были приверженцами классического учения Адама Смита. Дискуссия разгорелась, и наконец доктор Вудворт гневно воскликнула, приказав им выйти из кабинета.

- Мы продолжим позже – недовольно вспыхнула она. – А сначала я хочу позаботиться о тех индонезийцах.

Тело доктора Вудворт казалось застывшим. Я весь съёжился, представив, что она сейчас повернётся к нам и завоет: «Так вы тоже последователи того старика Адама Смита? Тогда убирайтесь из этого кабинета. Я принимаю у себя только монетаристов. Вон!»

Но этого не произошло. Вместо этого она повернулась и лишь вздохнула.

- Симон Ван Дер Валл – это уже слишком! Unbelievable! Terrible! Horrible!*******

* Жюльетт Бинош (1964) – французская актриса.

** Джессика Тэнди (1907 – 1994) – английская и американская актриса.

*** Why Monetary Reform Works? (англ.) – «Почему денежно-кредитная реформа работает?»

**** Aberrant! S'effondrer! Infere! (франц.) – «Ненормально!», «Крах!», «Делайте вывод!»

***** Cuanto cuesta? Importa, esta incluido! (исп.) – «Сколько это стоит? Это важно, это включено»

****** По-видимому, третий посетитель был русский, который не знал, как по-английски «Работа», и упоминал это слово по-русски.

******* Unbelievable! Terrible! Horrible! (англ.) – «Невероятно! Ужасно!»

Доктор Вудворт старалась быть дружелюбной. Ей захотелось нейтрализовать обстановку.

- Ok then, let's start over!*

- Прошу прощения за то, что случилось вчера вечером, ребята. Я слышала, что температура опустилась до минус 16 градусов. Как вам удалось выдержать это? Возмутительно. Однако не волнуйтесь, Эрика отвезёт вас обратно в Брюгге и утрясёт всё с Симоном, ладно?

Эрика безучастно ответила ей согласием.

- Пока отдохните, а завтра возвращайтесь. На этой неделе я составлю для вас план научных исследований. В следующую субботу вы уже сможете отправиться в Сорбонну.

Едва я услышал слово «Сорбонна», как ледяные корки, прилипшие к моему сердцу, потрескались и упали.

Вместе с Эрикой мы вернулись в Брюгге. Эрика не особо много разговаривала по дороге. Она концентрировалась на вождении, приняв на себя ответственность за безопасность пассажиров. Мы доехали прямо до апартаментов, в дверь которых нам не пришлось трезвонить в тот глупый звонок. В офисе Ван Дер Валла Эрика от любезного предложения сесть отказалась. Мы с Араем стояли позади неё.

- У меня не так много времени, – предупредила Эрика. – Симон, хорошенько послушай меня. Обеспечь этих людей полноценным жильём.

Мы про себя ликовали от радости.

- Помоги им во всех их потребностях и зарегистрируй их немедленно в управлении полиции по делам иностранцев.

Голландец съёжился за столом.

«Вот тебе, получай, подражатель Джона Уэйна!»

- И сегодня же! И ты должен доложить мне обо всём, что сделал, самое позднее – в три часа!

«И где теперь твои манеры, мерзавец?! Где все твои теории о системе?!»

- Если вновь случится нечто подобное тому, что было вчера ночью, тебе придётся иметь дело со мной!

Ван Дер Валл заёрзал в своём кресле.

- Понял?!

Друзья, вот вам пример скандинавской эффективности. Неудивительно, что викинги неоднократно усмиряли другие европейские народы. Мы же тем временем позади Эрики сжались от страха и спасовали. И ничего удивительно также в том, что наш народ был угнетаем в течение трёхсот пятидесяти лет.

* «Хорошо, тогда давайте начнём сначала!» – (англ.)

Глава 13. Великая дама

Целую неделю мы упорно старались сформулировать тему наших научных исследований. Если у нас будет немного свободного времени, мы поспешим на улицу Этюв, чтобы взглянуть на забавную статую Писающего мальчика – Manekken pis – икону бельгийского туризма, созданную скульптором Жеромом Дюкенуа в 1619 году. Вы не были в Бельгии, если не видели эту статую маленького упитанного мальчика ростом всего полметра. Брюссель – красивый старинный город, в котором сочетаются голландская функциональность и французская вычурность. Дворец изящных искусств и торговый центр вокруг него, оформленный в художественном стиле, доказывали, что уличным торговцам вовсе не обязательно быть грязными и назойливыми. Но всё это нас не волновало, так как наши мысли были устремлены к Франции. В субботу вечером мы сядем на автобус Euroline и отправимся во Францию.

Всю дорогу я мечтал. Мы уже неделю в Европе. Собственно говоря, в этой поездке мы ничем не занимались. Наш маршрут напоминал несовершенную букву S, пересекая три взаимосвязанные друг с другом страны – Нидерланды, Бельгию и Францию. Однако мы встретили красивую, как супермодель девушку – Фамке Сомерс, а также подражателя Джона Уэйна, работоспособную скандинавку и высокопоставленного доктора экономических наук Европейского Союза. А ещё мы ощутили смертельный удар холода Северного моря. Отсюда можно сделать моральный урок номер десять: никогда не приезжайте в Европу в декабре.

Автобус стремительно нёсся, а шофёр тщательно вёл его по заснеженной дороге. Прокладывая дорогу на юг, мы проезжали места, которые всё более напоминали Францию: Льеж, Марш, Бастонь. Дома стояли тихо и отстранённо, и надо мной кружили вопросы: как эти дома рушились и возводились заново в то время, когда в Европе бушевала война? Каково это – оказаться посреди перетягиваемого каната – между голландской и французской культурой? На каком языке они говорят? Как могут различаться языки в то время, как они разделены одной лишь линией границы? Является ли это следствием божьего проклятия гедонистического народа Вавилона – говорить на тысяче языков – за то, что он дерзнул и построил башню до небес? Спряталась ли в одном из этих тускло освещённых домов Нджу Сян Линг?

Я старался уснуть, однако после отъезда из Брюсселя мы с Араем не могли сомкнуть глаз, и причина на то была ясна: из-за нашей мечты о поездке во Францию, которая жила в наших сердцах столько лет. Мне было трудно поверить, что я сижу в этом автобусе, воплощаю свою мечту в реальность, и меньше, чем через четыре часа мы уже будем во Франции!

Франция ещё не проснулась, когда мы прибыли на автобусный терминал Гальени. Было тихо. По углам терминала, в переулках, ведущих к платформам метро нелегальные иммигранты складывали свои спальные мешки. Некоторые сидели и клевали носом, выглядя усталыми от борьбы за существование в столичном Париже. Мы поспешно бросились вниз по крутой лестнице метро. Темнокожий мужчина потягивал кофе из большой кружки в зарешёченной квадратной будке. Должно быть, он уже давно был продавцом билетов, так что сливался с мебелью в будке в одно целое. Всё, что ему было нужно, было у него под рукой. Мы были сегодня первыми покупателями билетов. Он был дружелюбен, но я тут же впервые столкнулся с многовековым проявлением англо-французской вражды: что бы я ни спрашивал его по-английски, он отвечал мне по-французски.

- Друг мой, два билета, пожалуйста. Два любых билета: нам нужно в сторону Эйфелевой башни.

Он ухмыльнулся:

- Добро пожаловать в Париж, месье.

Мы вскочили в поезд. Там было всего несколько пассажиров: в тёплой одежде, и лица у всех были азиатские или африканские. Я подозреваю, что это были горничные и прислуга, которые отправляются засветло в дома своих работодателей в центре Парижа. Я изучал линии метро по карте, которая простиралась над дверью, сбитый с толка тем, что она представляла собой всего несколько соединений красных и синих точек, начинавшихся в Гальени и заканчивавшихся в труднопроизносимом месте: Пон де Леваллуа Бекон. Поезд метро скользнул под землю.

Мы выли от восторга от нашего первого впечатления от Эйфелевой башни, хотя пока ещё не знали, как туда добраться. Поезд метро остановился на какой-то станции и вошла какая-то индианка в сари. Она уселась напротив меня, и я спросил:

- Eiffel? The Tower?*

- Трокадеро, – сказала она. – Вот где вам нужно выходить. Доезжаете до станции Гавр-Комартен, затем делаете пересадку на Пон де-Севр, а затем сходите на Трокадеро. Ок?

Мы последовали совету той индианки. В конце концов прибыли на станцию Трокадеро. Там никого не было, так как всё ещё стояло раннее утро. Мы прошли по коридору и медленно поднялись по ступеням, чтобы выбраться из-под земли. Мы тащили за собой большие чемоданы и несли на спине рюкзаки.

Арай шёл впереди меня и внезапно воскликнул:

- Субханаллах!**

Я прыжками помчался за Араем вверх по лестнице, желая узнать, что происходит, и был ошеломлён, увидев смутный чёрный силуэт в туманной дымке. Могучий, он возвышался до небес словно призрак. Эйфелева башня похожа на великую, большую даму: коренастая и безучастная. Вершина её вздымалась на невероятной высоте словно корона, парящая в туманной колыбели. Гордо подняв голову, она просто хотела поболтать с облаками. Но своим острым взглядом украдкой она следила за малейшими движениями во всей Западной Европе. Мы были поражены, оказавшись под её широкой «юбкой». Ветерок, дующий со стороны золотой ряби Сены, поприветствовал нас. Эта река разделялась на две части, и на каждой чередовались художественные мостики, которым уже не одна сотня лет. Мир и покой – как медленно льющаяся вода. Соборы, проспекты, сады, орнаменты и галереи украшают пейзаж слева и справа от нас, гармонично обнимая все четыре «ноги» той великой дамы.

Я подошёл к Эйфелевой башне и прикоснулся к ней рукой. Она по-прежнему оставалась безучастной. Но именно сейчас она была красивее, так как засветило солнце, согревая ещё блестящие чёрные могучие конечности.

Друзья, мечты наконец-то привели нас во Францию.

* Eiffel? The Tower? (англ.) – «Эйфель? Башня?»

** Субханаллах (араб. дословно) – «Свят Аллах». Общераспространённое среди мусульман восклицание, означающее крайнее удивление.

Глава 14. Первый парадокс

Ту женщину звали Моран Ле Бланш. Тридцати лет. Типичная молодая женщина. Судя по её животу и линии талии, начавшей выделяться, у неё, видимо, уже был один или двое детей. Или, может, она была одной из тех, кто замужем и живёт с мужем, но детей иметь не намерена. На самостоятельный выбор образа жизни во Франции сейчас настоящий бум. Говорят, республиканское правительство было в растерянности из-за подобного образа жизни, так как процент рождаемости среди французов по происхождению резко упал.

- Со временем эта нация может исчезнуть, – заявил один националист в таблоиде.

Титуан Бернарзу и Изабель Коперник из гостиницы Apartemen Mallot, которые стали на этой недели нашими лучшими друзьями, придерживались иного мнения:

- Ребёнок?

- Уууу…. Ни за что …

- Мочащийся, липкий, вонючий, шумный и очень эгоистичный! – заявила Изабель.

Титуан продолжил:

- Это нешуточные хлопоты, и к тому же дорого обходятся!

Изабель риторически спросила:

- Ты полагаешь, что иметь детей обходится дёшево?

Титуан был настроен пессимистически:

- В нашу безрассудную эпоху разгула преступности дети очень часто могут стать жертвами преступлений и, что ещё более грустно, они сами могут стать преступниками!

Эта пара и впрямь «компактна»: недаром они так дружно прожили вместе целых 15 лет. Они удовлетворяют условию счастья в браке, по версии Опры Уинфри: единство взглядов. Интересно, почему они так сбиты с толку проблемой источников средств к существованию? Титуан – профессиональный фотограф, член агентства по развитию туризма во Франции – Maison de la France, а Изабель – известный литературный агент, чья работа заключается в оценке рукописей, разработке интеллектуальных рамок для обсуждения книг, вплоть до заботы о нескольких известных французских писателях. Но с другой стороны, социальное обеспечение – очень хорошая штука для граждан Франции. Как же тогда рожать в нашем родном отечестве? Преступность бушует, социальное обеспечение исчезло, доход на душу населения вообще находится в свободном падении, однако младенцы рождаются постоянно. Мы очень старательно рожаем. Так что в Apartemen Mallot я встретился с первым парадоксом.

Тут Моран Ле Бланш прервала мой поток мыслей о парадоксе. Они ходила взад-вперёд, рассматривая нашу квартиру.

- Надеюсь, ребята, вы чувствуете себя здесь как дома. Не забудьте наведаться в мой офис завтра в два часа, чтобы разобраться с административными вопросами.

Моран будет всегда с нами на связи, так как она – наш «связной» с Сорбонной. Это значит, что с самого начала на неё нужно производить хорошее впечатление. Моран выглянула из окна. Если внимательно приглядеться, то она привлекательная женщина. Во-первых, меня привлекла её сумочка. Я тайком развил в себе способность оценивать женщин по их сумкам. Это была сумочка от Fendi, так что становилось понятно, что она обладает и вкусом, и деньгами. Сумочка была в виде клатча – с коротким ремешком,

и носят его, перекидывая на плечо. Такую нательную сумочку зажимают подмышкой, так что её владелец выглядит так, будто взвёл курок ружья. Мои наблюдения доказывают, что женщины, любящие носить такую сумочку-клатч, сочетают в себе и мужское, и женское начало. Они всегда готовы и открыты, но вместе с тем отстранённые и вдумчивые для оценки ситуации, и умеют ждать. Это впечатляет. Во-вторых, хоть это и может показаться нахальством, но я спрятал его глубоко в душе, – так что и сама Моран не знает, что я всегда стараюсь заставить её повторять своё имя по нескольку раз.

- Значит, завтра мы должны увидеться с… вами, – я притворился, что пытаюсь запомнить её имя, и при этом указываю на неё.

- Моран, – весело ответила она мне. Даже учитывая её трудные обязанности в Сорбонне, она по-прежнему относилась к молодёжи. Забота о сотнях новых студентов многочисленных национальностей с разными ожиданиями, конечно, не могла не сбить с толку кого угодно. И можно было сказать, что она на эту должность подходила, так как у неё был весёлый нрав.

- Хорошо, мы придём в ваш офис. На стойке администрации мы скажем, что хотим видеть… Как ваше имя? Уф, извините, я так быстро забыл это.

- Моран, – ответила она снова, не менее весело.

Ах, она снова произнесла своё имя. Я так рад, что французы грассируют и каждый раз произносят «нг», когда на конце буква «н». Так что я услышал «Моронг». Это носовое «нг» убедило меня, что я действительно во Франции.

- Но мадам, там, наверное, много дверей. Если на двери табличка с вашим именем, чтобы бы быстро отыскали вас? Как написано там ваше имя?

- Моран. Моран Ле Бланш.

И впрямь невероятно красиво звучит. Моронг Ле Бтанг – гнусаво, цивилизованно, образованно и очень стильно.

Глава 15. Экстраполяция нарастающей кривой

Нет нужды учить математику до старших классов школы, только чтобы подсчитать все планы на будущее, которые мы ставили в зависимость от своих сбережений – мелочи – да и то после вычета тех денег, которые шли на помощь семье для покупки продуктов. Это просто и в голову не придёт. Мы знаем множество людей, обладающих потенциалом для составления детальных и реалистичных планов: расходы на учёбу, на жизнь, возвращение домой, развлечения, в том числе на непредвиденные обстоятельства, например, если заболеешь. Такой план был тщательно подготовлен на пять лет, включая консервативные резервы сроком в среднем на два года – согласно статистике, именно столько времени выпускники в Индонезии после окончания школы не могут найти работу. Однако с позиции Джимброна, Арая и меня самого даже такой обычный план не действовал. И всё потому, что мы были мечтателями. Если бы даже эти сбережения, накопленные за три года работы по переноске рыбы, начиная с двух часов ночи каждый день, не пригодились для школы, нам не хватило бы их даже на год жизни. Ну, либо в том месте, где мы обитали, чуть больше, чем на год. А если говорить в целом о том месте, где мы находились – на острове Белитонг – удалённого и простирающегося в диаметре всего на сто пятьдесят километров, – то наши мечты о том, чтобы поступить в школу во Франции и объездить мир, начиная с Европы и заканчивая Африкой, были кусочками мозаики, не сочетаемыми ни с какой логикой, и даже с самыми безумными идеями.

Однако теперь у меня была новая философия, делавшая всё самым лучшим образом с точки зрения того положения, в котором я находился. Это и впрямь было вполне реалистичное отношение, так что сейчас я был самым большим оптимистом. Если я сравню человеческий дух с кривой, с неким графиком, то оптимистическое отношение поднимает эту кривую всё время вверх. Но с другой стороны, я всё больше цеплялся за наши высокие идеалы: мне хотелось поступить в школу во Франции, ступить на священный алтарь альма-матер – Сорбонны, объездить всю Европу до самой Африки. Я никогда не задумывался даже о том, чтобы пойти на компромисс и поставить под угрозу эти стремления. По крайней мере, благодаря силе своего оптимизма во время последней раздачи табелей успеваемости, когда я закончил старшие классы государственной средней школы, я вновь усадил своего отца на кресло под номером три. Арай же вырвался вперёд, на второе место. Не таким уж плохим было наше положение среди 160 учеников. А что касается Джимброна, то его успеваемость немного улучшилась: с кресла номер 128 на кресло номер 47. Нурмала же «укоренилась» на первом месте с самого первого класса. Обнаружив рядом с собой посмеивающегося Арая, Нурмала застывшим взглядом посмотрела вниз, точно человек, заснувший не на той подушке, на которой нужно: если он станет вертеться, у него заболит шея.

Нурмала вскоре покинет Белитонг, следуя своему консервативному плану учёбы в течение пяти лет и ещё плюс два года, и накануне вечера прощания со школой Арай подготовил ещё одну программу для Нурмалы. Я приветствую его духовную силу. Идея состояла в том, чтобы мы снова прорвались во двор Нурмалы через кукурузное поле и Арай снова спел ей песню, но на этот раз уже в технике речевой анимации. Отличная идея, не правда ли? И песня, которую мы выбрали, была очень красивой, прямо невероятной: I Can’t Stop Loving You*. Араю было достаточно порепетировать исполнение в стиле Барри Манилоу**, а за голос пусть отвечает Рэй Чарльз***. Он репетировал в течение нескольких дней, оттачивая свой стиль под руководством Банг Зейтуна.

* I Can’t Stop Loving You – «Я не могу перестать любить тебя» (англ.).

** Барри Манилоу (1943) – американский эстрадный певец, продавший за всю свою карьеру музыканта более 75 миллионов копий его альбомов по всему миру.

*** Рэй Чарльз (1930 – 2004) – слепой американский эстрадный певец (баритон) и пианист. Пел в различных стилях, особенно прославился как исполнитель в стилях соул и ритм-энд-блюз.

- Если можешь, то когда поёшь, не криви лицо, как верблюд, парень. Хи-хи-хи-хи, – предложил Банг Зейтун.

На этот раз Банг Зейтун был очень предан задаче подготовить Арая к выступлению, ибо он чувствовал себя в ответе за его первую неудачу. И тогда он одолжил мне свой особенный сценический костюм. Этот наряд состоял из пиджака и брюк – всё в одной упаковке. Носки, белые ботинки на высоком каблуке, великолепные панталоны, ремень, рубашка с длинными рукавами, чтобы надеть её под пиджак, а также пальто и ещё длинный галстук. И вся эта одежда, включая ремень и галстук, были ослепительно белого цвета.

- Надеюсь, ты понимаешь, парень, что после этого я надену этот костюм ради исполнения песни «Совет литератора» для приветствия губернатора Палембанга. И не забудь. Хи-хи-хи-хи…

И в качестве приятного дополнения Банг Зейтун также дал мне на время сомбреро красного цвета. Сомбреро – это очень широкая мексиканская шляпа. На самом деле, она сюда не очень подходила, так как после того, как Арай надел на себя весь наряд, то выглядеть он стал словно красно-белый индонезийский флаг. Зато он был в восторге. После заката мы пробрались через кукурузное поле. Я нёс большой беспроводной магнитофон, который мы одолжили в деревенской администрации, а Джимброн нёс аккумулятор. Арай шагал очень осторожно, не желая запачкать белый костюм. Мы спрятались позади зарослей осоки высотой по колено, которая росла рядом с кукурузным полем и травянистой лужайкой во дворе Нурмалы. Из просветов в окне не было видно никаких движений в доме. Арай занял позицию посредине лужайки, а мы с Джимброном подключили аккумулятор к магнитофону. Как только Арай щёлкнул пальцами, я нажал на кнопку воспроизведения. И зазвучал его фирменный хрипловатый голос, который визгливо полился в безмятежный воздух интонацией Рэя Чарльза.

I can’t stop loving you…

I’ve made up my mind*.

И впрямь замечательно пел Рэй Чарльз. Этот слепой, казалось, изливал все крики своей души тяжёлым хриплым голосом, полным страдания, и в то же время надежды, так как он не мог перестать любить кого-то. И не успел закончиться первый куплет, как я услышал звук шагов, спешащих к окну. Я почувствовал напряжение, когда кто-то в спешке открыл окно. Затем на высоком подоконнике показалась Закия Нурмала. Красивая и изящная, словно Габриэлла Сабатини**. Она была изумлена, пока накручивала свои распущенные и непричёсанные волнистые волосы. Потом она словно сломалась, но тут же вновь погасла и снова сломалась, а потом ещё раз погасла и ещё раз сломалась, с огромным трудом выдавив из себя улыбку. Невероятно нежную улыбку, похожую на мёд из цветов шореи, когда наступает сезон её цветения. Было совершенно очевидно, что она – ярая поклонница Рэя Чарльза. На лице её словно стоял вопрос: «Откуда вам известно, что я фанатка Рэя Чарльза?»

А там, посреди травянистой лужайки, ради того, чтобы увидеть радость Нурмалы, Арай старался всё больше и больше: извивался как сом, выброшенный на сушу, был белой сияющей волной. Он снимал с себя сомбреро, махал им, а потом снова надевал. И так много раз. Сейчас Арай выглядел уже не так уж плохо. К тому же он вполне владел английским, чтобы понимать смысл каждого слова, произносимого Рэем Чарльзом. Рот его открывался и закрывался в соответствии с песней Рэя. Да и стиль его был очаровательным: он кланялся, похлопывал себя по груди, махал рукой, становился на колени, устремлял взгляд в небо, держа при этом на груди обе руки, и совершал лёгкую пробежку. Более того – он наконец-то смог оценить значение каждого слова в песне I Can’t Stop Loving You в качестве выражения своих сердечных чувств к Нурмале.

* I can’t stop loving you… «I’ve made up my mind Я не могу перестать любить тебя. Я решил», (англ.).

** Габриэлла Сабатини – Аргентинская теннисистка. Одна из лидеров мирового женского тенниса в конце 1980-х и начале 1990-х гг. Родилась в 1970 г.

Мы с Джимброном были ошеломлены этим завораживающе красивым и трогательным зрелищем: человек, начисто лишённый художественных талантов, наряженный так, словно собирался выступать на телевидении, не умеющий преподнести песню в достаточно самостоятельной манере, устроил концерт от всей души, выступая на лужайке только ради своего кумира. Нурмала же хихикала, не переставая улыбаться вплоть до последнего куплета песни.

The say that time…

Heals a broken heart…

But time has stood still…

When you are apart…*

И песня завершилась. Нурмала отошла назад и медленно закрыла окно. Затем она зажгла лампу в своей комнате. Мы с Джимброном отключили магнитофон и аккумулятор. Арай смотал свой белый галстук на длинную шею. Он улыбнулся в сторону плотно закрытого окна, и повернулся. И своими неуклюжими, но изящными шагами – словно у богомола – он покинул травянистую лужайку. Мы спокойно ушли.

* The say that time… Heals a broken heart… But time has stood still… When you are apart… (англ.) «Говорят, что время… Исцеляет разбитое сердце… Но время остановилось… Когда ты в разлуке…»

Глава 16. Я и Ангун Ч. Сасми

Квартира в Apartemen Mallot, где мы остановились, находилась неподалёку от Лионского вокзала – международного вокзала. Эта квартира давала нам одно приятное преимущество: когда окна были открыты, перед нами воплощалась великая дама – Эйфелева башня, высокомерная, которой ни до кого не было дела. Если Эйфелева башня считается центром Парижа, то Лионский вокзал – Гар де Лион, конечно, должен звучать немного в гнусавой манере – Гард Лионг, и можно считать, что от него рукой подать до центра Парижа.

Мне всегда была по душе идея жить рядом с центром города. Такую идею я считаю неким вызовом для тех людей, что всегда хотят быть в водовороте событий. Всё это создаёт у меня впечатление, что у меня всегда есть самая свежая информация обо всём.

Мы без труда смогли отыскать офис Моран Ле Бланш. Потом она повела нас на ознакомительную экскурсию. Мы прошли по коридору, построенному ещё в средние века, объяснив нам, что все те аудитории слева и справа в этом коридоре когда-то занимали Монтескье, Вольтер, Паскаль, Луи Пастер, Рене Декарт, Деррида и Бодлер. Сердце моё дрожало. Эти имена внушали мне робость, требовали самоотдачи, словно в качестве компенсации за великую привилегию учиться в этом легендарном университете. Эти имена заставили меня ускорить свою метаморфозу – от человека, который всегда делает всё только наполовину, и интересующимся исключительно авантюрным аспектом вещей, к личности учёного, которая должна быть готова к последствиям. Это реально давит. Я и сам не уверен, смогу ли выполнить такое обязательство. Я даже не уверен, обладаю ли достаточной квалификацией, чтобы завершить своё дипломное исследование. Но в одном я уверен: когда мы шли по коридору, наша мечта – ступить на священный алтарь альма-матер – Сорбонны – исполнилась. И мне захотелось немедленно поделиться этой новостью с Пак Балиа – нашим учителем по литературе в старших классах школы, который впервые привил нам с Араем этот высокий идеал.

На следующей неделе началось наше зачисление, и мы погрязли в рутине, состоявшей из мероприятий трёх видов: лекции, просмотр художественных представлений и занятия дома. На этот раз я нашёл для себя нескучный распорядок, ибо Париж полон очарования. Часто возвращаясь с лекций, мы заворачивали по пути в различные студии, галереи и театры. Искусство проявляло себя везде – вплоть до уборных, так что даже уличные артисты казались привлекательными. Французы обладают культурной грамотностью и высоким вкусом. Париж же всегда преподносит приятные сюрпризы.

После лекций сегодня, скучая от безделья, мы зашли в музыкальный магазин в элитном районе на Елисейских полях, и аж подпрыгнули от радости, так как среди рядов компакт-дисков с мировой музыкой заметили альбом Ангун Ч. Сасми с песнями на французском. Странно, но на меня впервые нахлынуло чувство патриотизма – и всё из-за этого вокалиста в то время, когда я сам находился за границей. Тяжело мне было развивать в себе это чувство, пока я рос под эгидой Гаруды Панчасилы. Ангун заставила меня гордиться тем, что я индонезиец. Более того – по дороге домой, в метро, мы познакомились с группой молодых француженок. Как только они узнали, что мы индонезийцы, то сразу одновременно закричали:

- О, Ангун! Ангун!

- Voulez-vous me presenter Anggung?

(То есть, не хотите ли вы представить меня Ангун?)

Мы часто от нечего делать спрашиваем у французов, знают ли они Ангун.

- La Neige au Sahara!** – кричат они.

* Ангун Чипта Сасми (1974) Индонезийская поп-певица и автор песен в стиле RnB, в настоящее время проживающая во Франции. Помимо родного индонезийского, поёт на французском и английском языках, во Франции приобрела не меньшую популярность, чем на родине. Выступает с 12 лет.

** La Neige au Sahara (франц.) – «Снег в Сахаре».

Все знают эту знаменитую уроженку Джакарты. Если я занимаюсь до раннего утра, и радио FM Paris крутит песню La Neige au Sahara, то я прекращаю читать, закрываю книгу и глаза.

Si la poussiere emporte tes reves de miere

Je serai ta lune, ton Repere

Et si le soleil nous brule Je prierai qui tu voudras

Pour que tombe la neige au Sahara*.

Голос Ангун заставил меня парить. Я вспомнил свой народ – народ, который любит гордиться собой, пусть даже ходит в синяках после драки и говорит непристойности. Я хочу вернуться домой. La neige au Sahara – снег в Сахаре – это метафора всей моей жизни. Дитя малайцев-жителей Индонезии в Париже. Это то же самое, что снег в Сахаре. Эту песню всегда крутили по местному радио, и она эхом разносилась по всей Франции. Ангун прославила всю нацию, и сейчас у неё единственной из индонезийских артистов есть свой фан-клуб. Ангун – моя любимая артистка, не считая, разумеется, Ромы Ирамы.

* «Если твои надежды разбиты вдребезги, я стану луной, освещающей твой путь. Солнце может ослепить твои глаза. Я буду молиться небу, чтобы в Сахаре выпал снег» – (франц.)

Глава 17. Почему ты всё ещё не любишь меня?

Уже несколько дней, как я без видимой причины плохо себя чувствую. Такой симптом – своего рода тупое шестое чувство. Это может ничего не значить, но в большинстве случаев со мной всегда случается что-нибудь дурное. Арай попрощался со мной, сказав, что желает пойти в одно место, которое не назвал. Неправдоподобно.

- Минутку, – сказал он. – Беда.

Накануне вечером я ждал его в квартире, но Арай так и не вернулся. Никогда ещё он таким не был. Я ждал всю ночь, но от него не было новостей. Я даже звонил его друзьям. Ничего. Я волновался, не зная, куда и звонить. Утром разболелась голова из-за бессонной ночи. Я помчался в кампус, надеясь, что найду его в отделении биологии, где он занят тем, что взбалтывает какую-то диковинную жидкость зелёного цвета в своей колбе, или вообще заснул в лаборатории. Но там его не было. Я расспросил о нём всех, даже его научного руководителя, но никому ничего не было известно. Тайна, покрытая мраком. Арай исчез. Я поднялся на самый верхний этаж Сорбонны. Оттуда, сверху, я видел всё необозримые просторы здания и извивающуюся, насколько хватает глаз Сену. Я волновался: куда делся Арай?

Вернулся в квартиру, надеясь, что он уже ждёт меня там, решив сделав сюрприз прямо около дверей, смеясь, и как всегда, остроумно подшучивая надо мной. Но и там не было ни следа Арая. Время уже было послеполуденное, прошло целых двадцать четыре часа, как Арай исчез. Следует ли мне заявить в полицию?

Это уже серьёзное дело. Я не впервые читал в газетах сообщения о том, как какой-нибудь синдикат, различные организации или сатанистские секты похищает азиатов. Жертв обезглавливают или рассекают пополам для изъятия почек, глаз, сердца или спинного мозга для продажи или еретического ритуала. Или же Арай без моего ведома был вовлечён в занятия некоей деятельностью ещё на родине, а затем в Париже его поймали, отравили и устранили? У меня ныло сердце, тревожили жуткие представления. Я выскочил из квартиры и бесцельно помчался куда-то, точь-в-точь как курица, за которой гонятся. Пошёл по улице Эктора Малло, и внезапно услышал песню, доносившуюся из маленьких радиоприёмников цветочников. Все радиостанции крутили одну и ту же песню! Как такое возможно? Я дослушал песню до конца, но всё стало ещё более странным! Эта песня повторялась снова и снова, всё так же! Это невозможно!

This is the end

Beautiful friend

This is the end

My only friend, the end

It hurts to see you free

But you’ll never follow me

The end of laughter and soft lies

The end of nights we tried to die*

Почему все радиостанции транслируют одну и ту же песню? Я сдвинулся с места: песня преследовала меня. В страхе я побежал по направлению к станции Дидро, стараясь спрятаться от неё в толпе людей, но по радио в газетных киосках на Дидро передавали ту же песню. Меня окружала мистическая песня, и её слова гудели в моих ушах, словно заклинание в устах дьявола. Или это всё мой слух виноват? Может, я сошёл с ума из-за пропажи Арая и брежу? Я запаниковал и в спешке бросился к станции метро, пробиваясь сквозь толпу людей, удивлявшихся при виде меня.

* Концовка известной песни группы The Doors «The end» («Конец»): «Это конец, мой прекрасный друг. Это конец, мой единственный друг. Мне больно отпускать тебя. Но ты никогда не последуешь за мной. Конец смеху и слезам. Конец ночам, когда мы пытались умереть» (англ.).

Я прыгнул в метро. Что произошло со мной? И что произошло с Араем? Женщина, сидевшая рядом со мной, не обратила на меня внимания: она была занята тем, что слушала в наушниках какую-то песню. Через шипение наушников я услышал ту еле уловимую песню, и чуть не упал в обморок, так как это была всё та же песня! Меня всего трясло, тело покрыл холодный пот. В течение многих лет в моей голове тикали часы здравомыслия, но сегодня утром те часы остановились. Я просто сошёл с ума. Ту женщину словно унесли куда-то эти сатанинские стихи, которые так мучили меня. Лицо её было закрыто руками, а потом из глаз потекли слёзы. Она грустила. Но почему она плакала? Я снова прислушался к слабому шёпоту песни, доносившемуся из наушников, пытаясь узнать голос того певца. И вдруг в моей голове громко зазвонил колокольчик: я снова очнулся после смертельной пощёчины безумия, и в моей голове снова затикали часики рассудка.

Я понял, почему сегодня все парижские радиостанции передают одну и ту же песню. Сойдя на следующей станции, я пробежал через несколько стройблоков, пока не очутился в обширном парке с античной металлической аркой, где было написано Cimetiere du Pere-Lachaise*. Этот парк был кладбищем, где уже сотни лет обитали призраки. Я проскользнул меж щелей высоких надгробий, с выбитыми на них латинскими словами и почерневшими от мха. Волосы у меня на затылке встали, когда я увидел надгробие в католическом стиле над крестом из бетонных блоков, где было имя композитора – Фредерика Шопена. Он покоился там почти уже двести лет.

Многие надгробия были сломаны, перевёрнуты, уйдя в землю, или прислонились о соседние. На них сидели и каркали вороны. Мне вспомнился фильм о демоне, «Омен». Стелющийся вокруг туман ласкал этих адских птиц. Я почувствовал сладковатый запах, смешанный с вонью гнили. Когда-то один шаман сказал мне, что запах пали, смешанный с запахом гниения, есть признак присутствия призраков.

Я услышал слабое напевание вполголоса, похожее на причитание, и направился туда. Приветствием мне стали аромат ладана и запах цветов. Я присоединился к толпе хиппи, которые держали в руках свечи и посыпали цветами могилу. На ней было вырезано имя: Джим Моррисон. Сегодня, третьего июля, отмечается годовщина смерти Джима Моррисона, этого яркого рокера, фронтмена группы The Doors, бога адептов движения антиистеблишмента. Сотни поклонников Моррисона из разных уголков мира лили слёзы, отдавая дань уважения легенде, каждый по-своему. Один старик исполнял на своей лютне вечную песню Джима, «End of Night», которую сегодня целый день крутили на парижских радиостанциях. А чернокожая женщина, дуя в саксофон, исполняла «Amazing Grace». Публика рыдала. Меня охватила грусть, а харизма покойного в то же время поразила. Японец на губной гармошке исполнял ещё одну песню Джима – «Light My Fire». Поклонники Моррисона по очереди выражали свои чувства. Наступила пауза, и какой-то человек – кожа да кости! – в цыганских грязных лохмотьях подался вперёд. У него было грустное лицо, и вид его был побитый из-за ухода его кумира. Он долго размышлял, затем вынул из кармана листок бумаги. От избытка чувств у него спёрло дыхание. Развернув ту бумагу, он прочитал стихи своим хриплым, напряжённым голосом. Он выкрикивал болезненные слова, ударяя себя в грудь. Это были стихи о его единственной любви в жизни! О Закийе Нурмале! Вот так:

- Пусть будет свидетелем того, что я скажу тебе, могила Джима Моррисона! Отними у меня душу! Забери моё будущее! Укради моё чувство собственного достоинства! Забери всё, что у меня есть! Бери! Бери всё! Почему ты всё ещё никак не хочешь полюбить меня?!

Паломники, не понимавшие по-индонезийски, захлопали в ладоши в знак признательности Араю за его стихотворение, сочинённое от всего сердца. И никто не понимал, что это стихотворение – не для Джима. Однако Джим Моррисон и Закийя Нурмала – это две половинки сердца Арая. Оба они заняли в его сердце место, отчего грудь его стеснилась. И сегодня Арай пошатнул то место, так что любовь, тоска, надежда и отчаяние, что давно скопились там, рассыпались и пролились прямо на могилу Джима Моррисона.

* Cimetiere du Pere-Lachaise (франц.) Кладбище Пер-Лашез.

Глава 18. Патетическая четвёрка

С детства мне нравилось наблюдать за жизнью, быть своего рода наблюдателем, особенно с тех пор, как я обнаружил тот факт, что большинство людей не такие, какими кажутся, и так много есть людей, которых поняли неверно. С другой стороны, очень легко подорвать собственную оценку человека. Мне нравится изучать людскую мотивацию: почему они ведут себя так, а не иначе, почему они такие, какие есть, каковы их взгляды на какую-либо ситуацию, каковы их ожидания. Оказывается, в голове у человека, что сама-то размером с кокосовый орех, всё может быть сложнее, чем среди созвездий в галактике. Друзья, здесь как раз и заключается привлекательность наблюдения за жизнью.

Я был очень рад познакомиться со своими одноклассниками в Сорбонне. Студенты разных национальностей делали наш класс чем-то вроде лаборатории изучения поведения. Этот класс – не только место изучения науки, но и университет жизни.

Те, которые всегда кричат, словно лебеди-трубачи, ни кто иной, как британцы. Они самые оживлённые, любят поболтать. Ещё до того, как лектор закончит говорить, они уже тянут руку: спрашивают, строят теории, спорят, жалуются, протестуют или вообще открыто лезут в драку. Однако хоть они и провокаторы, противостоят всему они цивилизованно. И это – не что иное, как продукт школьного воспитания, приучающего их с раннего возраста высказывать противоположное мнение в позитивной манере. Вдобавок к этому я нашёл объективные свидетельства того, что из двухсот самых влиятельных людей в истории человечества большинство составляли британцы, включая, конечно же, Исаака Ньютона и Адама Смита. Но с другой стороны, из книги-исследования Маргарет Николас «Чудаки и чудачества» мы узнаём, что большинство среди самых эксцентричных людей в мире также составляют англичане. Как могут жители этого маленького острова в форме кондитерского шприца для торта так отлично справляться со всем? Из-за своих причуд и чудачеств британцы всегда занимали особое место в моём сердце.

Наоми Стенсфилд предпочитает, чтобы её звали по фамилии – Стенсфилд, ведь она – заправила среди британцев. Её манера поведения, как и у большинства британцев, была важной. Этот её характер распространяется и посредством её горделивых британских ругательств, типа bollock!* А если она сейчас в плохом, «подагрическом», настроении, то может плюнуть в вас таким: bloody moron!**

Стенсфилд – модница. Сами англичане называют таких, как она, dedicated follower of fashion***, то есть теми, кто гонится за модой, или что-то в этом роде. Каждый раз, входя в класс, я знал, что Стенсфилд наслаждается моим восхищённым взглядом на её наряд и мило улыбается.

- It's a Mooks, Man****, – шептала она, демонстрируя при этом свой новый жакет.

Подобно многим молодым лондонцам, Стенсфилд любила наряжаться в спортивную одежду, кроссовки, футболки с крупными номерами любых футболистов и расстёгнутые куртки. На самом деле – она хулиганка-болельщица клуба Queens Park Ranger. Многие задавались вопросом, откуда у меня такая знакомая, как эта шумная Стенсфилд, но никакого секрета тут нет: всё дело в комплиментах. Комплименты для некоторых женщин – как волосы на подмышках – их слабое место. Из всех студентов прислуживать британцам любят только молодые люди из страны Дяди Сэма. И главарь их банды – Вирджиния Сью Таунсенд. Вы когда-нибудь слышали, друзья, такое выражение, как Vermont Stubborn*****? Рассказывают, что когда-то давно поля Вермонта – четырнадцатого штата Америки, были каменистыми, и обработка их поддавалась только стальной воле. Поэтому жители Вермонта и стали известны своим упорством. Отсюда и пошло их прозвище – Vermont Stubborn.

* Bollock (англ.) – «Чушь собачья».

** Bloody moron (англ.) – «Чёртов придурок».

*** Dedicated follower of fashion (англ.) – «Преданный приверженец моды».

**** It's a Mooks, Man (англ.) – «Это Mooks, приятель». Имеется в виду одежда от фирмы Mooks. Mooks является австралийским брендом уличной одежды, который находится под влиянием дизайна японской манги и японского бейсбола, американского студенческого спорта и скейтерской культуры. Еще Mook – это старый нью-йоркский сленг для хипстера, мошенник, умника или даже дурака.

***** Vermont Stubborn (англ.) – «Упрямцы из Вермонта».

И Вирджиния появилась в семье истинного вермонтца. Таунсерд прекрасно осознавала, что если она похожа на Дженнифер Энистон*, то ей нужно прилагать все усилия, чтобы копировать эту разведённую женщину во всём. И слово на буку F** было её фирменным ругательством, торговой маркой. Но это и впрямь нецензурно. Если Стенсфилд обзывала её Bloody Aniston Moron***, Таунсенд вторила ей: yeah, yeah, yeah, Стенсфилд,... fucking Brit! Go to fucking hell, yeah***** с преувеличенным британским акцентом, чтобы высмеять её.

В нашем классе есть четверо американцев, и у этих янки тот же нрав, что и у их далёких предков – британцев, хотя и с некоторой разницей. В дискуссиях американцы были склонны доминировать, устрашать, стоить интриги, чтобы взять всё под свой контроль, а затем создавать союзы. Ничего нового в их характере нет, не так ли? Академическая же успеваемость янки и британцев колебалась. Иногда в их статьях были творческие открытия. К примеру, наблюдая за поведением потребителей путём построения куба, они создали креативное исследование для выявления изменения парадигмы потребительской полезности с течением времени. Их блестящие идеи могут даже изменить учебный план лекций по потребительскому поведению. Преподаватели часто дают им оценку tres bien******, что значит очень хорошо.

А ещё у нас посередине класса, всегда на своих местах сидят непременно тактичные, методичные и систематичные – они прибывают за десять минут до начала лекции – немецкие студенты: Маркус Холдвессел, Кристиан Дидрих и самая особенная среди них – баварка Катя Кристанема. Они никогда не шумят, часто неуклюжие – как и положено тем, кто накопил уверенности в себе. Должно быть, это результат вселенского злословия на поведение дядюшки фюрера – этого человека с усами Чарли Чаплина – во время Второй Мировой Войны. Когда они разговаривают, то делают это чуть ли не шёпотом, да и сами они тихие, спокойные, безмятежные – прямо как городок Пурбалинга в десять часов вечера. Подобно автомобильным двигателям, производимым в их стране, они – личности, ожидающие многого. Их девиз – это три буквы «P»: Preparations, Perfect, Performances*******, то есть идеальное выступление возможно только при тщательной подготовке, и они не желает делать ничего без предварительного планирования и подготовки. Спешка – не в их характере. Катя, Маркус и Кристиан сильно выделяются в точных науках. Математика, статистика, количественный анализ словно в крови у них. И хотя они редко совершают прорывы, интенсивность их работы просто поражает. Изучение ими кубической конструкции накануне было не просто вопросом полезности, они дошли до доказательства геометрии размеров. В этом и заключается сладкий плод высокого уровня основного общего образования в Германии. Их идеи – шире, чем у британцев и янки, и заключаются они не только в том, чтобы изменить учебный план занятий по изучения потребительского поведения: взамен этого немцы предложили всем изменить саму учебную программу по экономике. Их оценки никогда не опускались ниже отметки distingue, то есть отлично, и всегда намного выше, чем tres bien. Эти трое были самыми почитаемыми в классе, нашими старостами.

Однако истинными хозяевами у нас были две молчаливые и достаточно несовременные девушки. Их оценки были намного выше, чем tres bien или distingue. Они получали оценки perfait, то есть великолепно. Если они писали исследование о поведении покупателей, представленного в виде куба, то перестраивали этот куб, вообще не применяя его, а затем строили свою собственную модель. Их интеллект был непревзойдённым. Обе они были высокого мнения о себе, так как после окончания учёбы и возвращения домой положат себе в карманы дипломы с высшим отличием. Их идеи ещё более безумны: не только поменять весь учебный курс по экономике, как это предлагают Катя, Маркус и Кристиан, но и вообще изменить весь Парижский университет, Сорбонну!

Когда лектор был занят объяснением, обе девушки поднимали свои крупные головы со светлыми чёлками: глаза их горели, ушки были на макушке, а лбы – как радары в микроволновой печи, готовые усваивать знания на любой частоте. Кто эти две сверхгениальные девушки, способные сокрушить немецкую броню?

* Дженнифер Джоанна Энистон (1969) — американская актриса, кинорежиссёр и продюсер.

** Имеется в виду нецензурное слово Fuck.

*** Bloody Aniston Moron (англ.) — «Кровавая идиотка Энистон».

***** Yeah, yeah, yeah... fucking Brit! Go to fucking hell, yeah (англ.) — «Да, да, да, Стенсфилд, грёбаная британка. Убирайся в проклятый ад».

****** Tres bien (франц.) — «Очень хорошо».

******* Preparations Perfect Performances (англ.) — «Подготовка», «Совершенство», «Выступление».

Друзья, оказывается, что они родом из страны деревянных башмаков, что когда-то «заботилась» о нас: из Голландии! Их звали Саския де Ройс и Марике Ритсема. Саския и Марике никогда сознательно не кивали головой. Они лишь изредка хмурят брови, наверняка, не соглашаясь со словами доцента, что не обязательно указывает на протест, подобно протесту британцев и янки. Их макияж – привычный для стран Европы эпохи миллениума. Он их не особо волнует.

- Niet belangrijk*, – или не важно, как они говорят.

Голоса этих двух голландок услышишь редко. Они очень тихие, даже намного тише, чем немцы, и похожи они на Пурбалингу в двенадцать часов ночи в пятницу. Лишь Абрахам Левин, Йехудит Оксенберг, Йорам Бен Мазуз и Беки Авшалом могут иногда соперничать с Саскией и Марике. Эти евреи весьма гениальны. На самом деле я даже думаю, что Йехудит и Йорам даже умнее Саскии и Марике, только этих двоих совершенно не волновали оценки. Такие тривиальные вещи им не по душе. Их интересует что-то действительно важное, революционное. Абрахам Левин занимается математикой равновесия – это самое лучшее, что я когда-либо знал. В нём есть зародыш интеллекта нобелевского лауреата Джона Неша. Йехудит, Йорам и Беки вели себя с ним как с лидером. Несмотря на своё добродушие, они держались отстранённо от всех. На переменах они собирались на скамейке в парке. Левин говорил спокойно, поглаживая свои скрученные пейсы.

Кажется, они всегда что-то замышляют, и у них более грандиозная идея, чем у Марике и Саскии, которые хотят изменить Сорбонну. Идеи этих евреев заключались в изменении всей Франции.

Но самые оригинальные личности были у «хозяев» – французов: Шарлотты Гастони, Сильви Лаборд, Жан-Пьера Мино и Себастьяна Дельбоннеля. Они как всегда будто были проникнуты духом французской революции: Liberte, Egalite, Fraternite**, и потому они высоко ценили дружбу. Я понял их характеры, когда мы вместе смотрели представление театра Жана де Флоретта на основе классического литературного творчества Марселя Паньоля***. Это была история о честном горбуне Жане Кадоре – фермере, крестьянине, который работал изо всех сил, чтобы содержать свою семью. Соседи всегда обманывали этого беднягу. Я был не только загипнотизирован игрой Жерара Депардьё, но и ошеломлён, видя, как у Шарлотты и Сильви из глаз хлынули слёзы, едва только дирижёр оркестра взмахнул своей палочкой, беря четвертную ноту. На следующий день Шарлотта и Сильви не явились на занятия: отправились в Прованс посетить то место, где жила семья Кадоре в бесплодной деревне на юге Франции, независимо от того, была ли история Жана Кадоре настоящей или вымышленной. Друзья мои, это всё, что я могу сказать о французах, и о той нирване искусства, которая живёт в их сердцах.

А ещё не менее интересными были несколько китайцев из Гуанчжоу и Гонконга. Все они походили на бухгалтеров.

- Лью Хиу Вонг, – представился один из них. – Но пожалуйста, друг мой, зови меня просто Юджин, хорошо? Юджин – моё международное имя.

Итак, друзья, я только что узнал, что у них всегда есть два имени: местное и международное. Юджин Вонг, Хейди Линг, Дебора О и Хокинг Конг также всегда собираются все вместе, коммуной. Но они обладают широким мировоззрением и кругозором, и со всеми близки.

Остальные же четверо, которые всегда опаздывают, взъерошенные и спешащие – это «патетическая четвёрка» – четыре жалких существа, занимающие передний ряд в аудитории. Когда лекторы объясняют что-то, они всегда по многу раз задают самые тривиальные вопросы, вызывающие чуть ли не раздражение. Эти ребята вооружены диктофонами, чтобы потом дома можно было снова прослушать наставления преподавателя. Выглядит это как-то по-деревенски, да к тому же очень хлопотно. Но таков результат смущённого владения иностранным языком науки и недоедания в детстве. Если идеи студентов из других стран настолько велики, что они хотят изменить Францию, то идеи этой «патетической четвёрки» просты, а именно: набрать сносные оценки, которых будет достаточно, чтобы закончить учёбу даже на тройки, не повторять материал, чтобы можно было проводить как можно больше времени, смотря футбольные матчи.

* Niet belangrijk (гол.) – «Не имеет значения».

** Liberte, egalite, fraternite (франц.) – «Свобода, равенство, братство».

*** Марсель Паньол – (1895 – 1974) выдающийся французский драматург и кинорежиссёр, первый деятель кинематографа, ставший членом Французской академии.

Ещё одна их идея – уговорить тех, кто выплачивает им стипендию, увеличить её. Эти карманные деньги пойдут на покупку дешёвой одежды во время распродажи в конце сезона, так что весенняя одежда пригодится для носки зимой, а зимняя одежда – для носки летом. Обычно эти четверо почтительно кивали, слушая лекцию, делая вид, что им всё понятно, хотя на самом деле они не знали, о чём говорится в данный момент. Эти студенты – Монахам Викрам Радж Чаудури Мунадж, Пабло Ариан Гонсалес, Ниночка Строновски и я. Мы старались изо всех сил, чтобы наверстать упущенное.

Глава 19. Катя

Монахам Викрам Радж Чаудури Манудж очень не любит, когда его длинное величественное имя «режут на части». Но вполне естественно, что звать одновременно его всеми пятью именами просто для того, чтобы поздороваться, было трудно. Мы договорились сократить его имя до МВРЧ Манудж, и это его вполне устроило. В знак согласия он кивал головой, которая ритмично покачивалась – прямо как голова игрушечной собачки на приборной панели автомобиля. Он был высокий, худой и смуглый, с типично индийским остроумным лицом, длинными ресницами и длинной шеей. А ходил он такой походкой, будто казалось, что ему хочется танцевать, и судя по всему, он и впрямь был умелым танцором, исполнявшим танец… головой. И когда его голова танцевала, шея была похожа на шарнир: то вверх, то вниз, то вперёд, то назад, ломалась, раскачивалась, крутилась и поворачивалась. Это представление под аккомпанемент на индийском барабане всегда было развлечением для класса. Друзья, вертеть головой – не простое дело, это своего рода культурный жест. Если МВРЧ Манудж без остановки качает головой, это значит, что он глубоко уважает своего собеседника. Если он покачал головой трижды, это значит: «Что вы имеете в виду? Я не понимаю». А если четыре раза, то это «хорошо, я подумаю». А пять быстрых кивков это «мне нужно в туалет».

Раньше МВРЧ Манудж был офисным клерком в бюро переписи населения Пенджаба. Ему посчастливилось получить стипендию от ЮНИСЕФ и попасть в Сорбонну.

Но Гонсалес больший проныра и шутник, чем МВРЧ Манудж, в основном из-за своего весёлого поведения и детского лица. У него детские глаза – круглые, которые всегда улыбаются. Он упитанный, косолапый коротышка с густыми вьющимися волосами. Гонсалес был из семьи кузнеца из Гвадалахары – бедного и убогого региона в Северной Америке. Он получил стипендию Всемирного Банка как часть программы борьбы с бедностью в Мексике. До поступления в Сорбонну Гонсалес трудился сразу на двух работах: учителем математики в старших классах средней школы и тренером по футболу для учеников спецшколы.

Когда преподаватель объяснял что-то сложное, Гонсалес чертил на своей груди крест, бормоча при этом: Mamma mia! Mamma mia!*

С начала первого семестра Гонсалес и МВРЧ Манудж стали союзниками, а Ниночка следовала за ними, куда бы они ни пошли. Ниночка, эта худенькая миниатюрная девушка, была родом из Грузии – бедной страны, только недавно спасшейся из когтей русского «красного медведя». Ниночка получила стипендию для учёбы в Сорбонне каким-то странным образом, а именно – из-за своего умения играть в шахматы. Безусловно, она – будущий гроссмейстер. Грузинские политики будут гордиться тем, что у них есть гроссмейстер-женщина. И Ниночку приободрили, предоставив ей стипендию для обучения в Сорбонне. Похоже, Ниночка чувствовала себя нерешительно, тусуясь с британцами и янки, и не только из-за своего неуклюжего вида, застенчивости или странного вида спорта, которым занималась, но ещё и из-за сильной астмы. Она всегда была с «патетической четвёркой» – маргиналами. Мы четверо были дискуссионной группой, и нашим лидером был Гонсалес.

Великая нация – это та нация, которая ценит своих героев. Великая нация – это та, которая передаёт свои качества гражданам. В начале месяца, едва получив стипендию, МВРЧ Манудж и Гонсалес вели себя так, будто меня, Арая и Ниночку и знать не знают: элегантно оделись, надушились духами. Им не охота было обедать в студенческой столовой. Но всё это продолжалось только до пятнадцатого числа месяца. После этого они стали хныкать и выпрашивать помощи, чтобы как-то прожить ещё пятнадцать дней. Нередко МВРЧ Манудж закладывал что-то из того, что на нём одето. Но в начале следующего месяца он снова становился богатым, и мы снова оказывались ему должны. Выкапывать одну яму, чтобы прикрыть другую яму – это так похоже на характер отечества каждого из них.

Сегодня после полудня немцы представили своё задание: анализ автомобильной промышленности Европы. Выступления Маркуса Холдвессела и Кристиана Дидриха были весьма впечатляющими. На Маркусе был костюм и галстук, как у выпускника Гарварда, явившегося на собеседование для занятия важной должности

* Mamma mia (итал.) – что то вроде «Ой, мамочки!»

в Microsoft. А Кристиан вообще похож на Человека-паука, когда тот принимает облик обычного человека. Оба эти красивых юноши аккуратно расстёгивают пуговицы на своих пиджаках, присаживаясь, а когда встают, то снова застёгивают их. И делаю они это, разумеется, чётким движением.

Но по-настоящему их главная привлекательность – это Катя Кристанема, их лидер. Легко кивнув, Катя ввела код, и все втроём они одновременно нажали на кнопки своих наручных часов, подобно тому, как командир элитных частей войск выверяет с солдатами время для начала операции захвата вражеского арсенала.

Презентация началась. Слайды в их презентации оказались действительно великолепны – подготовлены они были с помощью передовой мультимедийной программы Flash Macromedia, так что за очень короткое время было представлено очень много сложных материалов и совсем мало слов.

Мы были поражены. Затем они перешли к анализу главного плана автомобильной промышленности Германии. Кристиан отсоединил от ноутбука разъём, а Маркус без всякой команды соединил небольшой передатчик с разъёмом, самим компьютером и проектором. Одновременно Катя вытащила свой мобильный телефон, что-то туда сказала по-немецки, и внезапно на экране кто-то появился.

- Всем привет, – фамильярно сказал человек. – Я директор отдела исследований и развития Mercedes Benz и готова поделиться своим мнением о докладе Кати, Маркуса и Кристиана.

Подготовка немецкой команды и впрямь была замечательной. С помощью технологии видеоконференцсвязи они пригласили выступить специалиста и одновременно важного исполнительного директора Mercedes Benz из Мюнхена в режиме реального времени.

- Браво! Tres bien! – профессор Антония Ла Пладжа, известная своей яростным нравом преподавательница стратегического менеджмента, похвалила немецкую команду.

- А что вы думаете? – внезапно Антония повернулась и указала на нашу команду.

Мы сморщили лбы, не зная, как это прокомментировать. Сделать простые комментарии в этом респектабельном классе было бы сочтено самоуничижением. Уж лучше тогда будет промолчать, чем не знать, что сказать.

Антония была разочарована.

- Гонсалес!

Сын кузнеца замечтался и разинул рот, уставившись на стройные икры Кати. Катя казалась ещё более привлекательной, возясь с лазерной указкой в руке. Гонсалес впился в неё взглядом. А Антонию уже начинало тошнить от этого.

- Гонсалес!! Ты ведь староста этой группы, не так ли?! Каков будет твой ответ?!

Он даже не подозревал, что его спрашивают! Уши его оглохли из-за восхищения Катей.

- Гонсааааалеееессс!!!

Гонсалес был ошеломлён. Он вскочил со своего места и воскликнул:

- Que? Senorita?*

- Каков твой ответ?!

Гонсалес аж стал запинаться. Он повернулся ко мне, умоляя о помощи. Я поглядел на МВРЧ Мануджа, а этот индиец посмотрел на Ниночку. Ниночка же, как всегда, стыдливо опустила глаза.

- Каково твоё мнение, Гонсалес?!

Гонсалес был в отчаянии:

- Mamma mia, мадам…

* Que? Senorita? (исп.) – «Что, сеньорита?»

Глава 20. Второй парадокс

Несмотря на нашу жёсткую конкуренцию, она не выходила за чисто академические рамки. После изнурительного научного сражения мы бросились в студенческое кафе Brigandi et Bougreesses, расположенное на углу Сорбонны, название которого означало что-то вроде «Господин Бриганди и его любовницы». Там мы обменивались шутками как единая семья. Каждую пятницу мы забывали о курсовых работах, которые разрастались, подобно горе, и совершали ритуал обхода пабов, перебираясь от одного парижского паба до другого до трёх ночи. Я часто удивлялся. Мои друзья – британцы, янки, группа немцев и голландцы – бывалые завсегдатаи пабов. Им нравилось напиваться. Нередко даже случалось, что они начинали пить ещё после полудня в пятницу и трезвели лишь в понедельник утром. Часть из них живёт богемной жизнью: вставляют в нос кольцо, пристращаются к наркотикам, слушают музыку в стиле треш-металл, имеют странную сексуальную ориентацию, и кажется, никогда не проявляют усердия в учёбе, однако всегда преуспевают в классе. Я же, живший по принципам десяти обязанностей скаута, всегда слушавшийся родителей, старательно занимавшийся уроками и не забывавший пить молоко, редко получал оценки выше, чем у них. Таким образом, я обнаружил в себе второй парадокс.

Сегодня в кафе Brigandi et Bougreesses мы отмечали успешную презентацию немецкой группы. Стенсфилд, Таунсенд и Катя боролись за то, кто вставит монетку в музыкальный автомат, чтобы тот сыграл «Murder on the Dance Floor» в исполнении Софи Эллис Бекстор, а затем они стали дрыгаться и подпрыгивать. МВРЧ Манудж танцевал, крутя головой, Гонсалес говорил о футболе, крича и болея вместе с англичанами, янки и теми двумя гениальными голландками.

Катя же была настоящей примадонной. Все мужчины в нашем классе, а это значит, что и я тоже, если бы нам предложили жениться на ней, охотно бы сменили гражданство, предав свой собственный народ, чтобы стать гражданином Германии, даже если бы это означало, что придётся чистить дымоходы где-нибудь в Баварии. Она была прелестна. И обаяние её складывалось из сочетания смущения, когда её хвалили, света в глазах, когда она удивлена, тех слов, которые она подбирает в качестве аргументов в споре, и умных литературных произведений, которые она читает. Тот факт, что Катя без ума от джаза, делает её ещё красивее в моих глазах. Катя просто неотразима. Более того, её жесты явно выстукивают коды по азбуке Морзе: «Я очень доступна», «Я всё ещё свободна». Она своего рода угощение в виде сваренных в кокосовом молоке бананов перед приближающимся разговением в месяц поста, и самый большой соблазн во всей Сорбонне.

При любой возможности Катю окружали мужчины различных национальностей, соревнуясь между собой, кто произведёт на неё большее впечатление. Я же, хотя тоже был её поклонником, не принадлежал к группе тех, кто умеет распространять на женщин своё очарование, ибо вполне осознавал, что при всех логических возможностях притяжения между мужчиной и женщиной – физического, материального, философского, идеологического, культурного, химического, предвкушаемого, даже из соображений престижа или чего-либо ещё я ни капельки не подходил Кате.

А вот Алессандро Д’Арки был Арджуной – героем-любовником нашего класса, итальянцем и достаточным плейбоем. Если Д’Арки приближался к Кате, другие соперники робко уступали ему дорогу. На самом деле Д’Арки был возлюбленным Стенсфилд, но зов его души не позволял ему просто взять и упустить Катю.

С другой стороны, умная Катя – не фальшивка, и её не поставишь на колени. Д’Арки пытался завоевать Катю, подражая тактике своего предка – Казановы, великого любовника. Эта прогнившая тактика, когда-то приведшая Казанову к успеху, истощала содержимое сердец, а заодно и кошельков сотен женщин: сначала он затевал ссору, провоцировал, а затем по-джентельменски признавал свою вину и смиренно просил прощения. Нежность после фальшивых извинений обычно делала женщин похожими на деревенских кур, опьяневших после того, как проглотили гамбир*, так что те обычно даже не могли сосчитать до десяти.

Вот вам моральный урок номер одиннадцать: чтобы заполучить красивую, но глупую женщину, вам, по всей видимости достаточно просто быть провокатором.

* Гамбир (Uncaria gambir) – лазящее растение, из листьев которого готовят дубильный порошок, содержащий танин, употребляемый как компонент жевательной смеси в сочетании с орехами арековой пальмы – бетеля. Оказывает тонизирующий эффект, а иногда даже опьяняющий.

К сожалению, с Катей это не прошло. Хоть Д’Арки и впрямь удалось спровоцировать её, а затем притвориться великодушным и признать свою вину в соответствии с гнилой тактикой Казановы, однако, когда он перешёл к стратегии извинений и джентльменского поведения…

- Итальянец, ты вообще что о себе возомнил?! – Катю совершенно не впечатлил Д’Арки и его грязная тактика.

Итальянец даже не закончил фразу. Д’Арки не мог смириться с тем, что его отвергли. В своей карьере мошенника в любви он впервые потерпел фиаско. Чтобы переубедить себя, а заодно и забыть суровую реальность, что его магнетизм начал источаться, сидя в кафе Brigandi et Bougreesses, он пил виски Johnny Walker прямо из горла бутылки. Мне, МВРЧ Мануджу и Гонсалесу пришлось нести его домой. Всю дорогу Д’Арки бредил, причитая словами из песни Aerosmith о разочаровании в любви:

That kind of loving turns a man to slave

That kind of loving sends a man right to his grave

Crazy, crazy, crazy....*

Мы отнесли Д’Арки в квартиру его любовницы – Стенсфилд, которая была ближе всего к кафе Brigandi et Bougreesses. Но к несчастью, Стенсфилд, видимо, уже знала о том, что произошло той ночью. Уроженка Лондона, стоя в дверном проёме, уставилась на него, широко открыв глаза:

- И зачем ты явился сюда?! Убирайся! Спи там! – англичанка пришла в ярость. – Кровавый Алессандро Д’Арки, патологический лгун! Полный отстой!

Да, полный отстой – таково было меню романтического ужина моего близкого друга, Алессандро Д’Арки, филателиста любви, который обращался с женщинами как с почтовыми марками.

И Стенсфилд так хлопнула дверью, что задрожали стёкла в оконных рамах.

* That kind of loving turns a man to slave. That kind of loving sends a man right to his grave. Crazy, crazy, crazy (англ.) – «Такая любовь превращает человека в раба. Такая любовь загонит кого угодно в могилу. Я схожу с ума, схожу с ума, схожу с ума».