Поэт Лев Рубинштейн всю жизнь исследует страсти, которые обуревают человечество, — и объясняет, чем они грозят.
В середине 1970-х годов автор этих строк в своем тексте «Каталог комедийных новшеств» в числе прочего написал: «Можно заняться классификацией страстей с точки зрения размеров их последствий».
Можно, да. И даже, видимо, нужно. И именно с этой точки зрения.
В последние несколько лет одна из неуемных страстей шумно, наглядно и уверенно осуществляет свою поистине разрушительную деятельность, хотя эта деятельность не выходит, казалось бы, за пределы дискуссионного пространства.
В рассказе Чехова «Учитель словесности» была одна из героинь, которая «всякий разговор, даже о погоде, непременно сводила на спор. У нее была какая-то страсть — ловить всех на слове, уличать в противоречии, придираться к фразе. Вы начинаете говорить с ней о чем-нибудь, а она уже пристально смотрит вам в лицо и вдруг перебивает: “Позвольте, позвольте, Петров, третьего дня вы говорили совсем противоположное!”».
Есть, есть такая порода людей — спорщики, и я их, честно говоря, побаиваюсь. В особо товарном количестве они расплодились именно в последнее время в питательном бульоне социальных сетей.
Любой разговор, даже «о погоде», почти мгновенно переходит в спор, который, в свою очередь, стремительно мутирует в тот малопочтенный, но, увы, необычайно распространенный вид словесности, для которого однажды было придумано название «срач», и ничего более точного и выразительного до сих пор никто, кажется, не предложил.
Наша хорошо заметная и трудно искореняемая склонность к взаимному раздражению по абсолютно любому поводу перерастает в настоящую эпидемию, бороться с которой столь же невозможно, сколь и необходимо.
Причины этого явления более или менее понятны. Спонтанное и мгновенно выползающее наружу недовольство другими — это глубинное недовольство собой. Да, мы со всех сторон окружены чем-то таким, чего не получается не замечать, но с чем совсем непонятно, что делать, притом что все понятно: делать что-то совершенно необходимо. И это сновидческое ощущение паралича воли, совести и нравственного инстинкта не может не канализироваться самым подчас неожиданным образом.
Что же касается упомянутого выше социально-культурного явления с таким выразительным, хотя и не слишком академически корректным названием, то есть, мне кажется, один надежный и вполне проверенный опытом многих поколений художественно мотивированных людей способ нейтрализации его изнурительной агрессивности. Это восприятие его как особого жанра со своими законами, условностями, способами и пространством бытования. Ну, может быть, что-то наподобие приобретших большую популярность рэперских батлов.
Спорщик, к слову сказать, это не только тот, кто «всякий разговор сводит на спор». Это также еще и страстный любитель заключать всяческие пари. Из двух спорящих, как гласит народная мудрость, один дурак, другой подлец.
В детстве еще говорили: «Кто спорит, тот говна не стоит». Это все знают — и это никого не останавливает. Спорящий часто спорит вопреки своим интересам, вопреки здравому смыслу, вопреки всему.
Человек, который по ночам сочиняет музыку Читайте также
Я знал таких спорщиков.
Один мой однокурсник по любому поводу говорил:
— Забьемся?
— Да не хочу я, — говорили ему, — отстань.
— Нет, забьемся? — настаивал он. Отвязаться было невозможно. С ним «забивались». Я не помню, чтобы он когда-нибудь выигрывал.
Однажды мы сидели с ним в каком-то привокзальном пивняке. Он был как-то вял. Но вдруг глаза его загорелись нехорошим огнем. «А спорим, — сказал он, — что я высыплю полсолонки в свою кружку и выпью». И он, не дождавшись ответа, высыпал в свою кружку полсолонки. «Нет, не хочу я спорить». — «Но ведь я же уже высыпал». — «А мне-то что? Не хочу я спорить и все!» — «Ладно. А вот я еще высыплю туда всю перечницу и выпью. Спорим?»
Он и правда высыпал в кружку всю перечницу. «Не буду я спорить, сказали же тебе! Дай спокойно пива попить». — «Что, боишься? А если я еще туда и горчицу?» (Вываливает в кружку всю горчицу.) «А теперь будешь спорить?» — «Я же сказал: не-бу-ду!» — «Ладно. Тогда я все это так выпью. Смотри!» — сказал он и сделал это.
Проглотив весь этот перечно-горчично-соленый ужас, он слегка передернулся и посмотрел на меня вполне победоносно.
Тогда я понял, что подлинная страсть, даже если она приобретает откровенно сюрреалистические черты, всё сметает на своем пути. Я понял, что он сильнее меня, что он выиграл.
И что с того, что я не стал «забиваться»? Что с того, что я не стал вступать с ним в спор? Он победил. Примерно таким же образом победителями оказываются азартные, неутомимые, страстные энтузиасты художественного срача.
Страсть «рулит» нашими высказываниями и поступками. Она искажает до неузнаваемости наши привычные, казалось бы, симпатии и антипатии, она переворачивает с ног на голову и обратно наши базовые представления о правильном и о дурном, о красивом и об уродливом.
Считается, впрочем, что во всем этом «виноват» опыт, «сын ошибок трудных». Да, более или менее так и есть. А что служит горючим для этого «сына ошибок»? Она самая — страсть!
Она выскакивает наружу в самых, казалось бы, случайных, а иногда и совсем неподходящих местах.
Ну вот хотя бы. В середине 90-х я оказался участником одного довольно многолюдного и шумного поэтического фестиваля, проходившего в Петербурге.
Много поэтов, когда они собраны вместе, являют собой зрелище довольно мучительное, уж поверьте. И этот фестиваль не стал счастливым исключением.
Среди прочих изобильных мизансцен из серии «так жили поэты» мне почему-то наиболее ярко запомнилась одна — хотя, повторяю, там и без нее было о чем вспомнить, да только не очень хотелось.
Выйдя покурить во дворик того помещения, где проходили чтения, я увидел двоих не сказать чтобы совсем трезвых стихотворцев, хватавших друг друга за грудки и явно примерявшихся к полномасштабному мордобою.
Каждый выкрикивал в адрес другого какие-то гневные инвективы, среди которых мой слух различил: «Ты, сука бездарная, у меня интонацию украл!»
«Положь ее на место», — мысленно продолжил я за него, но вслух произносить, конечно, не стал. Не предпринял я также и попыток вмешаться в эту бурную творческую дискуссию, памятуя о твердо усвоенном еще в годы школьного детства принципе «двое — в драку, третий — в сраку».
Время удивительных историй Читайте также
Каких только страстей не бывает. Вот взять хотя бы автора этих строк. Пришло время прилюдно признаться, что он (то есть я) подвержен некоторому количеству некрупных, но трудноискоренимых и не всегда безопасных страстей.
Чего стоит хотя бы страсть к подслушиванию чужих разговоров. Клянусь, она совершенно бескорыстна, поскольку преследует исключительно художественные цели. Но не только предосудительна с точки зрения общепринятой морали, а и не всегда безопасна.
Когда-то очень давно на эскалаторе впереди меня ехали двое и вполголоса о чем-то говорили. Я ничего не слышал, хотя по привычке пытался. В какой-то момент один из них обернулся, нехорошо посмотрел на меня и спросил: «Пацан, ты слышал, о чем мы тут говорили?» — «Не слышал», — ответил я абсолютно честно и стараясь придать своей интонации некую дополнительную убедительность. Видимо, у меня получилось: глядя как бы в сторону, он сказал: «Ну, твое счастье». Человек отвернулся и пошел, а я ощутил под одеждой прохладную влагу.
Но бывают же вещи, достойные риска. И риск время от времени бывает вознагражден подлинными шедеврами.
Имеет смысл рискнуть и уступить неодолимой страсти для того, чтобы выдернуть из невнятного речевого потока такой, например, чистый бриллиант: «Ты знаешь, я все сделала так, как ты советовала, но горечь осталась». — «А ты, наверное, лук забыла ошпарить кипятком».
Страсти надо иногда обуздывать — это и есть один из ведущих принципов социального поведения цивилизованного человека.
Но иногда надо давать страстям волю, покуда они более или менее безобидны, пока не преобразовались в опасные для окружающих — иногда для целых стран, а иногда и для всего мира — навязчивые мании самого разного свойства и направления: культурологического, историософского, геополитического — всякого.
Подобного рода мания — это та же страсть, только страсть человека, потерявшего всяческое управление ею и даже минимальную способность к рефлексии.