Радуга. Сколько помню, почему-то всегда на востоке. Далеко. Добежать и не мечталось. Только очарованно любоваться и радоваться... Четыре наших высоченных берёзы, и на небе, на их фоне — радуга-дуга…
Речка. Или речки. Сундоба в недалеком Гаврилове — ключевая, быстрая, чистая, неспокойная, и Мордовка — младшая речка, впадающая в неё. На Мордовку мы ходили заросшими лугами — трава не то что по пояс, до подбородка, — удить рыбу. Лесная, луговая речка.
Ромашки. Нельзя не посвятить несколько слов такому милому, симпатичному, обаятельному цветку. Это тоже детский цветок, как и одуванчик-дунь-дунь. Старательно и важно отрывая лепестки: любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет… Гадающей — лет пять. Мама научила меня этой забаве, чтобы занять ребенка в ожидании автобуса — рядом с остановкой ромашек росло много. Ну, и ромашковое поле — тоже классика деревенского жанра.
Роса. В зеленых розетках манжетки дрожит-переливается хрустальная капля. Обильные у нас были росы. Такие, что утром и вечером — только в резиновых сапогах. Ближе к осени, когда наступали холодные утренники, выйдешь, глянешь — луг седой.
Родник. Тропинка идёт через поле, ныряет в овраг. Здесь заросли черемухи, малины, ежевики, ольхи и прочего в этом роде; запахи сырости, дикой мяты, крапивы. Здесь летают пауты размером со шмеля. Тропинка сужается, сворачивает, и мы видим низкий сруб, на ветке возле которого висит жестяная кружка. Родник!.. Прицельно за водой и с бидончиками туда ходили редко, так — прогулки ради. Чаще всего заходили на обратном пути из «Большого леса». Зной, и пот, и жажда. Напьёшься студеной воды, от которой ломит зубы, умоешься, освежишься — теперь хватит сил на последний перегон до долгожданной прохлады деревенского дома.
Роща. Первая роща — та, что была посажена напротив деревни Кушляево, на холме над оврагом, получившимся после падения здесь советского истребителя во время Великой Отечественной. Моя двоюродная бабушка вместе с другими детьми сидела на уроке в сельской школе, когда раздался страшный грохот. Лётчик видел, что падает на школу, и сумел дотянуть ещё метров двести, ближе к волжскому берегу. Сейчас рядом с этой рощей стоит обелиск — стела с именами всех погибших в Великой Отечественной войне наших, Назаровского сельсовета. И мой двоюродный дед, Торопов Иван Николаевич, среди них…
Вторая роща называлась «дедушкина» — так её назвала моя мама в детстве. То ли её дед, мой прадед, её сажал, то ли ещё что, но это была небольшая берёзовая роща на опушке елового леса, где отлично росли белые грибы и где так славно и удобно можно было расположиться на привал, поесть и отдохнуть.
Рыбалка. К рыбалке меня в двенадцать лет приохотил мой ровесник и дружок Серёжка. По всем правилам: как делать удочку, каких копать червей (красных полосатых, навозных, а не жирных розовых, огородных), как ловить на хлебные шарики, как вынимать крючок, ну и прочие премудрости. Ловили мы больше всего в Мордовке, причём порой было видно, как рыба подплывает к крючку. А нет — так приходилось брать чутьём. Ловили днём, ветер и течение сносили поплавок, не давая ему полежать на воде неподвижно. Иногда для разнообразия удили в ближних прудах, где пескарей было столько, что они клевали даже на пустой крючок. Сережкиной кошке сказочно везло, а я свой улов жалела и выпускала в другой пруд. С рыбалкой связан мой первый шрам на лице. Однажды мы добывали червей возле коровника. Мой товарищ орудовал ломиком, переворачивая камни и брёвна. Я сунулась посмотреть... Когда я явилась домой с рассечённой, окровавленной бровью, бабушка чуть не упала в обморок, а я мрачно сообщила: «Сама виновата».
Рябина. Первые девчоночьи бусы. Недолговечные — ягоды срываются с нити, вянут, сморщиваются, но, пока новенькие, только что нанизанные, грех не пофорсить по деревне. И, конечно, краснеющая рябина — это недалёкая осень. Но о ней думать не хочется…
Ольга Коробкова (с)