Со старинной арабской поэзией, которую европейцы открыли для себя в XIX веке, произошёл занятный казус. Сперва переводчики и их читатели воспринимали все образы абсолютно буквально. Что не могло не вызвать у тех читателей, которые знали нравы и обычаи мусульманского мира, когнитивный диссонанс — как известнейшие поэты, в том числе великий Омар Хайям, могли в своих стихах призывать правоверных к всяким бесчинствам, вплоть до безудержного пьянства и разврата, что полностью противоречило шариату? Недоумение вызывали не столько сами стихи (поэты во всех странах и во все времена не отличались благопристойностью), сколько то, что они не запрещались даже самыми суровыми улемами и кази (законоучители и судьи в исламе), а свободно распространялись на протяжении многих веков.
Ответить им мог бы любой студент медресе, исламского аналога семинарии. Все читатели Омара Хайяма и прочих «беспутных» поэтов отлично знали, что речь в их стихах вовсе не о примитивном разгуле (пьянство в исламе осуждается не менее сурово, чем измена жены мужу), а о так называемом духовном опьянении. У суфиев, бродячих дервишей, бывших в исламском мире аналогом нищенствующих монашеских орденов в католицизме, было прозвище «опьянённые любовью». Все знали, что речь идёт о любви к Аллаху, а вовсе не о распутстве. К слову, плотская связь с женщиной, в отличие от христианского монашества, дервишу не запрещалась, но считалась делом нечистым (речь идёт о ритуальной чистоте, даже обычный верующий мусульманин не мог пойти молиться сразу после физической близости, а должен был сперва совершить ритуальное омовение) и отвлекающим от духовной жизни.
Мистическая поэзия, полная образов из любовной лирики, имелась и у христиан. Существовала и аналогичная проза, достаточно вспомнить трактат «Алхимическая свадьба Христиана Розенкрейца в 1459 году», наполненный мистическими аллегориями. В исламских странах она тоже была, и притом на самом что ни на есть низовом уровне житейского анекдота. К примеру, истории о Ходже Насреддине изначально были суфийскими притчами, то есть учебными историями, которые мудрецы суфийских тайных обществ применяли для обучения неофитов в игровой форме. Для обучения использовались и разнообразные загадки — в точности как в дзен-буддизме.
В отличие от системы медресе, где учили толкованию Корана, суфии практиковали иную форму передачи знаний — не классно-урочную, с записями (символы медресе — калам, то есть тростниковое перо, и дефтер, то бишь тетрадь, всё как в нынешних школах), а в ходе личных бесед учителя с учеником. Причём подобным образом учили отнюдь не только мистическим знаниям, но и вполне обычным. В средневековой Европе были гильдии, на Ближнем Востоке их роль исполняли «ахи», то бишь братства людей одной профессии. Братства не только в смысле товарищества, но и в духовном, как и европейские «вольные каменщики». Община ахи по сути от суфийского ордена не отличалась, разве что обучала новичков не только тайнам мироздания и исламской мистике, но и секретам конкретного ремесла.
Может возникнуть вопрос — а при чём тут сборник арабских сказок, известный европейцам как «Тысяча и одна ночь»? При том, что с ним тоже всё совсем не просто. И загадки начинаются с названия. Точнее, само это название содержит прямую отсылку с тем самым братствам ахи. Первоначальный период испытания ученика и одновременно его обучения самым азам, длился ровно тысячу и один день. После этого наставники решали, продолжить ли обучение подмастерья или изгнать его из общины. А чем заканчивается «Тысяча и одна ночь»? Шахрияр говорит Шахерезаде, что сохранит ей жизнь, то есть и для главной героини этой истории испытание признаётся успешно пройденным.
Ещё одна загадка связана с именами главных действующих лиц. Визирь, отец прекрасной Шахерезады, почему-то вообще по имени не назван, хотя в мусульманской стране это невозможно, про любую девицу было известно имя её отца (в противном случае она считалась незаконнорожденной). Все имена главных героев даже и не имена вовсе. Они слишком уж «говорящие». Царь Шахрияр — его имя означает «товарищ шаха», то есть друг (приятель, наперсник) царя. Шахерезада — дочь шаха. Брат Шахрияра, Шахземан (в оригинале его имя звучит как Шахзаман) — буквально «шахское время» (заман переводится как время, эпоха, период). Сестра Шахерезады, Дуньязад — «дочь мира». Слово «мир» здесь в значении «мирской, светский».
С такими именами история царевича, его брата и дочери визиря становится очень похожей на притчу. Шах проводил своё время (шахземан) с приятелем (шахрияр) во всяких бессмысленных развлечениях (что символизируется распутством их жён), но благодаря мудрому советнику (визирю) одумался и от мирской жизни обратился к достойным правителя делам, что принесло свои плоды (Шахерезада в конце повествования рожает трёх сыновей). Но помимо этой «лобовой» трактовки могут быть и совсем иные.
Если принять гипотезу, что изначально имена героев на самом деле означали их статус, то история вырисовывается весьма скандальная. Наперсник правителя (шахрияр) крутит роман с его дочерью (шахерезада). Если бы это открылось, обоих бы предали позорной казни, ибо получается, что ближайший друг опорочил родную дочь своего повелителя и благодетеля. Такое в исламском мире не прощалось. Они живут во грехе, который символически изображает сестра дочери шаха, «светская» или «мирская». Правитель занят какими-то своими делами и проводит своё время (шахзаман) не зная о том, что творится у него под носом…
Ещё один интересный вопрос — а что за мистическое братство такое, что вместо тысячи дней, обучение в нём длится тысячу ночей? По ночам, конечно, можно много чем заниматься, но обычно ночь связывают либо с любовью, либо с преступлениями или иными тёмными делами. Так чему на самом деле учили своих подопечных те наставники, которые исходно использовали в обучении сюжеты, воспринимаемые нами как фантастические сказки? Впрочем, может быть, что и не наставники вовсе, а наставницы. Ведь у женщин исламского средневековья тоже были свои братства, намного более закрытые, о которых европейские исследователи, да и местные мужчины, вообще ничего не знали, кроме (иногда) самого факта их существования.