Стрекоза, конечно, ни прыгать, ни петь не умеет. Она всё делает на лету, зря, что ли, природа наградила четырьмя сильными крыльями? Только почему-то у дедушки Крылова в известной басне:
Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза
То ли баснописец в энтомологии не разбирался, то ли по смыслу там именно поющая попрыгунья подходила, то ли... были у него иные причины. Куда более серьёзные, чем шутливые обвинения в двойке по биологии. Никак ведь без стрекозы было не обойтись. Хотя имел в виду Иван Андреевич совсем другое насекомое.
Слово «стрекоза» в русском языке берёт начало от «стрек» — «насекомое». У однокоренного глагола «стрекать» значений несколько: «жалить», «колоть», «прыгать», «скакать», поэтому мы говорим «дать стрекача», то есть убежать. Но вот какое из определений более всего к стрекозе применительно, сказать трудно.
Если народ её с другим насекомым объединил, о котором дальше речь пойдёт, то подойдёт «прыгать». Если люди подсознательно опасались, что такое крупное и солидное насекомое может укусить, то название могли дать, исходя из значения «жалить». А если имя вручили за характерный стрекот крыльев при полёте, то стрекоза — не кто иная, как «стрекотунья».
Но никак не попрыгунья и не певица, да? Думаю, вы знаете, что Иван Андреевич сюжеты многих басен заимствовал у иностранных авторов и адаптировал их для русской аудитории. То же самое случилось с любимой басней «Стрекоза и Муравей».
Похожий сюжет был в двух произведениях Эзопа — древнегреческого баснописца. Вдохновлённый его творениями в XVII веке с тем же сюжетом басню написал французский писатель Жан де Лафонтен. А Лафонтена часто поэтически переводили в России. Не обошла эта участь и его басню, которая называлась «Цикада и Муравей».
Вы не ослышались, в исконном варианте драматическая беседа состоялась между двумя персонажами женского пола. Эдакими кумушками, одна из которых вся из себя хозяйственная и твёрдо стоящая на земле, а вторая — легкомысленная, витающая в облаках.
И французский язык идеально подошёл для передачи идеи Эзопа. Потому что в нём и «цикада» (la cigale), и «муравей» (la fourmi) относятся к женскому роду. С русским же языком возникли сложности. Во-первых, кто такая цикада? В начале XIX века об этом насекомом слышали только в отдельных регионах, да и называли его иначе. Слово «цикада» появилось у нас только к концу того же века. А на дворе стоял 1808 год, и Крылову надо было выбрать понятного и знакомого всем героя.
Теперь возьмём «муравья». Слова для обозначения особи женского пола в русском языке нет: не муравьихой же обзывать персонажа? Ладно, пусть остаётся муравей, будет «кумом». С цикадой-то что делать? И придумал Крылов другого персонажа использовать — ту самую стрекозу, которая тогда не обязательно была стрекозой.
Дело в том, что раньше этим словом называли и стрекозу, и кузнечика. Вот кузнечик и прыгать горазд, и звуки издавать умеет. Единственное, в чём «кузнечик» уступает синониму, — это слово опять-таки мужского рода. Ну негоже в басне с таким сюжетом двум «мужикам» беседовать! Вот и заменил баснописец «кузнечика» на стрекозу, не знал же он, что в будущем это к такой путанице приведёт.
И что изображать теперь будут самую настоящую стрекозу, ничуть не смущаясь, что ни прыгать, ни петь она не умеет. И «в мягких муравах песни, резвость всякий час» — это тоже явно не о стрекозе, которая в траве может находиться только по печальному поводу. Правда, если в книжках начнут кузнечика в женском платье изображать, к иллюстраторам будут вопросики. Может, пусть всё так и останется?
Поставьте лайк, если было интересно! Напоминаю, что у меня есть книга об истории русских слов и выражений! Заказать её можно в Лабиринте, в Читай-городе, на OZON или Wildberries.