(круглый стол психолога Александра Файна и писательницы Анны Сохриной)
Имя Александра Файна, психолога, специалиста по молодежным и подростковым проблемам было мне известно еще по Петербургу. К Файну часто обращались журналисты, пишущие о молодежи, документалисты. Его знали, к его мнению прислушивались, можно сказать, что в определенном кругу он был по-своему знаменит. Здесь, в Берлине, он остался верен себе — возится с подростками, занимается проблемами андеграунда, консультирует. Здесь мы и встретились, случайно разговорились, и я поняла, что этот почти трехчасовой разговор надо обязательно записать, потому что именно от Александра впервые в эмиграции я наконец услышала точные формулировки многих проблем, непроговариваемых страхов и объяснения подсмотренных картинок нашей германской жизни. Ведь в конце концов, поле писателя и психолога — душа человеческая. Только инструмент исследования разный... Многое в нашем разговоре полемично, и никто ни в коем случае не претендует на истину в последней инстанции. С чем-то можно соглашаться, чему-то горячо возражать, и я уверена, найдутся у нас и горячие сторонники и не менее яростные противники. Это нормально.
Ведь темы, о которых мы говорили, далеко не однозначны и просты.
А. Файн: Вот ты можешь мне сказать, что такое Германия сегодня? Ты знаешь хоть одно произведение, которое описывает сегодняшнюю Германию без прикрас? Где был бы анализ того, что есть сегодня немецкий народ, каковы его реальные ценности, чем он живет, его культурологический облик?
А. Сохрина: По крайней мере, нашей эмигрантской публике это мало известно. На русском этого точно нет.
А. Файн: А этого нет и на немецком. Немцы глубоко больны своим поражением. Основа немецкого народа — пангерманизм, немецкий несгибаемый дух и гордость. Так было всегда. На воротах учебных лагерей дивизии «Великая Германия» было написано «Жить, чтобы умереть». И в этом весь немец (или дух) он думал, как достойно и красиво умереть, всегда. И вот после гибели Третьего рейха этот дух запрещен, он вынут из народа. Все формы милитаризма запрещены, игрушки милитаристские запрещены, запрещен образ воина с копьем, обнаженного по пояс. В средствах массовой информации только пережевывание старого. А кто открыто говорит о зарождающейся новой волне коричневых?
Я работая с молодежью немцев-переселенцев, увидел колоссальные потоки национал-социалистической литературы. Их можно купить свободно на так называемых «милитарибозе». А откровенно неофашистские сайты в интернете? Я стал собирать коллекцию, которую условно назвал «Декорации Третьего рейха», так в ней уже около десяти тысяч наименований. Все это в полуприкрытом виде, но плотно и реально существует.
А наша сегодняшняя эмиграция и думать на эту тему не хочет.
А. Сохрина: Потому что думать на эту тему страшно. Уехали из одной страны от действительных и мнимых страхов, чтобы опять бояться... Невесело. Утешаем себя, что бомба не падает в одну и ту же воронку. Рассуждаем, что приехали в богатую цивилизованную страну, хотим комфортно и спокойно жить, дать детям образование и не задумываемся о многом. Хотя, конечно, с тобой согласна — нельзя прятать голову в песок, необходимо понимать,какие процессы идут в обществе и что тебя ждет.
А. Файн: Хочется вернуться к проблемам отдельного человека. Об этом мне хочется поговорить поподробнее.
Человек без чувства приобщения испытывает тотальное одиночество. Наше существование в обществе — это не просто череда знакомств и доступ к средствам информации. Поэтому одиночество в Росии для человека, который там вырос и провел большую часть жизни, совсем не то, что одиночество в Германии...
А. Сохрина: Согласна. Очень точная формулировка!
А. Файн: Вот, к примеру, в России от человека ушла жена, выросли дети, закрылась фирма, то-то еще... Но у него есть прошлое. Оно совершенно конкретно отражено в привычной архитектуре и пейзаже за окном, в повторяющейся погоде, климате, который тоже, кстати, является нашей важной эмоциональной составляющей.
У него, в конце концов, существует записная книжка. А записная книжка одинокого человека в России наполнена сотнями телефонов — здесь друзья детства, юности, студенчества, соседи по лестничной площадке, коллеги по работе... Да мало ли кто там еще! А записная книжка живущего здесь эмигранта-это от силы два десятка телефонов. Там существует преемственность прошлого, настоящего и будущего и, кроме того, обязательно есть кто-то, с кем можно сопереживать. Там бездна совместно прожитого, и там он причастен к событиям, там был образ врага, которого сообща ненавидели, и образ друга, с которым «в разведку». И вот эмигрант приезжает сюда — и все меняется напрочь. То, что там так страстно ненавидел, порой становится не то что милым, но своим. Там он сидел дома и ненавидел, к при- меру, какого-нибудь лидера, он со своими знакомыми обсуждал это, сопереживал. Был причастен к этим событиям. А здесь?
Все чужое. Кстати, русское телевидение для наших людей —это мощная психотерапия.
А. Сохрина: Наши старики смотрят русское телевидение и обсуждают увиденное со своими знакомыми, такими же эмигрантами из бывшего Союза. Это привычный образ жизни, и если русские каналы убрать, то большинство окажется в инфор- мационном вакууме из-за плохого знания немецкого языка.
А. Файн: Да, если это убрать, то вообще, кроме воспоминаний прошлого ничего не остается. В том-то и дело, что яркость и чистота жизни вокруг абсолютно не спасает. Участие в событиях прошлого, разделение всего того, что было и удовлетворением, и парением души, есть сущность, которую нельзя оторвать и просто выкинуть... И очень долгое время — если не сказать навсегда — мы оказываемся здесь абсолютно чужими. Инте- ресно, что в Америке и Израиле — другая картина.
А. Сохрина: Я думала об этом. Особенно, когда ездила к родне в Америку и Израиль. Так сложилось, что наша некогда большая и дружная семья разъехалась по разным странам. Там я увидела, что эмигранты живут и чувствуют себя совсем по-другому. По крайней мере большинство. Через пять-семь лет проживания они говорят: «Это наша страна!» А старая эмиграция здесь в Германии, которая живет 20–25 лет, вполне благополучна, имеет свои дома, фирмы, праксисы, я давно обратила на это внимание — так не говорит. И я так вряд ли скажу. Скажу: Германия — место моего проживания.
А. Файн: Да. И это обязательно должен понимать человек, особенно еврей, который собирается уезжать в Германию. Он бежит от своих бед и обстоятельств, но надо четко представлять, что такое Германия сегодня и какие ценности здесь. Иначе неприятие этого мира становится болезнью души. Кроме того, еврейская и немецкая ментальность очень различны. Так сложилось исторически. В конце концов, у каждого народа есть свой преобладающий психотип. Немецкие матери, если заглянем в историю, благословляли своих сыновей на завоевание новых территорий, иногда и на смерть. Для них важна была честь герба. А теперь представь себе еврейскую мать из какого-нибудь местечка Восточной Европы (а мы все оттуда родом), которая посылает своего сына на смерть ради захвата новых земель. Это было немыслимо. Надо было просто выжить, выжить физически, как род. Сохранить семью, детей. Дети — центр существования еврейской семьи.
А. Сохрина: Поэтому большинство наших эмигрантов так и говорит — мы приехали сюда ради детей. Мне представляется очень интересной тема — еврейская семья в зеркале эмиграции. Ведь ты как практикующий психолог видишь типичные проблемы, с которыми семья сталкивается.
А. Файн: Да. Я вообще убежден, что в первые годы эмиграции почти каждая семья нуждается в опытном психотерапевте. Каких стрессов и непоправимых решений можно было избежать, от скольких разводов, а значит, и детских трагедий уберечь!
А. Сохрина: Это, кстати, хорошо понимают в Америке и Израиле. Там службы, принимающие еврейскую эмиграцию из постсоветского пространства, укомплектованы штатом психологов, причем говорящих по-русски и хорошо знающих ментальность именно этой социальной группы.
А. Файн: И это единственно правильное решение. Еврейские организации Германии пытаются что-то делать в этом направлении, но пока явно недостаточно.
Итак, мы рассматриваем прибывшую семью и некие типические процессы. Папа, мама, ребенок и бабушка.
А. Сохрина: Я где-то читала, что героиня еврейской семьи — это бабушка. Возьми любого еврейского человека, достигшего немалых высот, да хоть олигарха, и поговори с ним о его детстве, о бабушке — и он расцветет, раскроется и захочет помогать тебе. Этот нехитрый психологический прием раскрыла мне одна зна- комая журналистка — часто бравшая интервью у еврейских олигархов. Бабушка — это начало начал, ежедневная забота, тепло, вкусная еда и бесконечная любовь. А полученная в детстве пор- ция безусловной любви — это такой запас прочности в жизни...
А. Файн: Ты права. Кстати, дети выросшие в полных семьях, где между родителями были не формальные, а по-настоящему дружественные и искренние отношения, имеют больший запас прочности в жизни, как бы прививку от стрессов, невзгод и неудачливости.
А. Сохрина: Счастливые дети растут в счастливых семьях. А тут эмиграция — страшный стресс, все кувырком, роли в семье поменялись...
А. Файн: Это и есть самое сложное — смена социальных ролей. Там папа чаще всего — главный добытчик, он обычно стоит выше на карьерной лестнице, он хозяин. А тут он, особенно первое время, оказывается не у дел, работы нет и пока не предвидится. Статус ужасный. Естественно, начинаются проблемы с мамой, традиционное восприятие папы нарушилось. Папа больше не носитель, не хозяин и не источник, и мама не чувствует почву под ногами. Мама быстрее и легче устраивается с работой, потому как амбиции совсем другие. Кроме того, мама увидела совсем другие перспективы жизни, о которых раньше никогда не думала. Западное общество предлагает гораздо больше свобод, в том числе и в выборе отдельной квартиры, если уж очень допекло.
Еврейский мужчина часто начинает быть занудой, который пытается компенсировать не состоявшееся на производстве, мелочной опекой домашних, гипертрофированным чувством семейственности. Он, сильный, умный и активный человек, сосредотачивает свое внимание на нитке с иголкой, как ее пра- вильнее вдеть, или переключателе программ телевидения, где он доминирует, какую программу смотреть. И вот папа становится очень крупным для семьи — своим еврейским беспокойством, некомпенсированностью рабочими делами, и этим самым он просто выталкивает из дома всю семью. И мама, всегда раньше готовая поддержать папу, понимает, что ей сейчас просто не в чем его поддерживать. Начинают всплывать все старые обиды, которые бы в прошлой жизни никогда не вылезли. И плюс гораздо большая свобода и материальная поддержка, которую женщине предлагает западное общество...
А. Сохрина: Вообще, обратила внимание, что в эмиграции — цена женщины гораздо выше, чем мужчины. Женщины быстрее выучивают язык, находят работу и устраивают свою личную жизнь, если все-таки решили расстаться с никчемным, лежащим на диване и вечно ноющим мужем...
А. Файн: Да, но еврейский папа в такой ситуации — фигура трагическая. Мужчина страдает и впадает в депрессию. А депрессия это болезнь, и ее надо лечить. Она приводит к переоценке ценностей, изменению личности, и к ней надо относиться очень серьезно. До депрессии еще можно что-то сделать, а в депрессии уже человеку не до чего. А окружающая жизнь наносит все новые и новые оплеухи. В Германии совсем другие традиции этики. Здесь вам прямо в лицо скажут смертельный диагноз и сколько осталось жить, что было не принято в России. Болезненны для нашего человека сухость и безаппеляцион- ность, неукоснительное следование догме при столкновении с большинством немецких учреждений. Здесь почти нет попыток смягчения, подготовки, нет выражений защищающих и спа- сающих ваше самолюбие. А отсутствие оборотов, междометий неприемлемо для еврейской этики. Вокруг нет никакой теплоты, и это переносится в семью. Идет резкое и разрушающее выска- зывание наболевшего...
А. Сохрина: У вас получается материал «Берегите мужчин!» А что, женщина — не страдающая фигура в эмиграции? Просто на ней груз ответственности за детей и она не может позволить себе распуститься... И, превозмогая себя, находит внутренние резервы выстоять и состояться.
А. Файн: Все правильно. Но линия драмы мужчины здесь доминирует, потому что для мужчины потеря статуса, что на первых порах обязательно происходит в эмиграции, очень тяжела. Еврейский мужчина традиционно, с одной стороны, фигура сильная — он горы свернет, если что-то угрожает его детям, семье, а с другой, слабая, потому как тонко чувствующая. Это в нем заложено генетически. Он обязан был быть восприимчивым, сенситивным, мгновенно чувствующим флюид опасности окружающего мира. Он должен был не пропустить сигнал изменения социального ветра, чтобы раньше предвидеть беду и спасти детей. Отсюда эта тонкая нервная организация и быстрая реакция на мелкие раздражители, эта сила-слабость еврейского мужчины...
А. Сохрина: Я надеюсь, в следующей беседе мы рассмотрим подробнее линию мамы в еврейской семье, проблемы воспитания и ориентации в обществе наших детей. На мой взгляд, это просто неисчерпаемые темы. А сейчас — огромное спасибо за разговор. Очень бы хотелось донести его до нашего читателя. А мне он дал темы для новых рассказов.