— Я номер его телефона из записной книжки вычеркнула, — говорит Люська, — чтоб ни цифирьки...
— Из себя надо вычеркнуть.
— Из себя... — соглашается Люська. — По живому. «Прибежала тут коза, растопырила глаза», — поет Оленька.
Она прыгает на одной ноге и смеется.
— Во-во, и я глаза растопырила, вот и осталась у разбитого
корыта, — говорит Люська.
Она моет посуду, склонившись над раковиной. Волосы ее
растрепались и свешиваются на лоб темными, некрасивыми сосульками.
— У разбитой раковины, — усмехается Рита.
— Никак водопроводчика не соберусь вызвать, — машет рукой Люська.
— Мужика в доме нет — одно слово.
— А у меня есть, а все равно все обваливается!
— Дуры мы с тобой, дуры... — Глаза у Люськи печальные, глубокие. — Ума нет — в аптеке не купишь.
На дворе вечер. За окнами темно и холодно. Фонари светятся тусклыми, желтыми пятнышками, создают иллюзию тепла и света. Стоит та пора поздней и слякотной осени, один вид которой порождает глухую тоску и безнадежность.
Женщины недавно вернулись с работы. Покормили детей ужином, наскоро приготовленным из полуфабрикатов, купленных в обеденный перерыв. Теперь отдыхают, пьют чай из красных в белый горох блюдечек и судачат.
— Ларку недавно видела. Выглядит! — Люська закатывает глаза, что означает высшую степень восхищения. — У нее одних французских духов дома пять банок. И все разные. — Лицо у Люськи от горячего чая раскраснелось и блестит.
— И что в Ларке? Тряпки дорогие сними — ни кожи, ни рожи. А вот ведь...
— Ларка умная, — говорит Рита.
— Да не умная она, а практичная!
— Для женщины, считай, это одно и то же.
— Французских духов хочется! — Люся аккуратно расставляет чашки на полке. — Ужас как! Мои старые уже давно кончились.
— А мои и не начинались.
— А хочется...
В прихожей низким, простуженным голосом звонит телефон.
Рита берет трубку.
— Ритуль, — говорит Медведев. — Мы тут с Архангельским у
прибора засиделись. Сейчас выезжаю.
Рита молчит.
— Ну что опять? — с досадой спрашивает Медведев.
— Ничего, — говорит Рита. — Оленька сильно кашляет, весь
вечер бỳхала, а я ее завтра в садик поведу.
— Возьми больничный, — сердится Медведев.
— А жить на что?
— Я у Архангельского десятку займу. До получки.
— Займи, — вяло говорит Рита и кладет трубку.
Она возвращается на кухню.
— Твой? — поджимает губы Люська. — Он скоро с прибором
на работе и спать будет. Что ты с ним видишь? — Наверно, ничего, — говорит Рита.
Вид у нее усталый и подавленный.
— А Ларка, — продолжает Люська, — в кожаном пальто. Сапожки замшевые на шпильках. Английские, что ли? Сама вся ухоженная — волосок к волоску. И французскими духами пахнет. Прямо облако вокруг нее. Рита сидит на тонконогой табуретке, широко расставив ноги в стоптанных войлочных шлепанцах, и медленно слизывает варенье с ложки.
— Ты на себя в зеркало посмотри. Мымра вылитая! Когда в парикмахерской последний раз была?
— Давно, — признается Рита.
— Давно... — передразнивает Ритину интонацию Люська. — А годы-то тю-тю! Прощай, молодость! Морщинки, килограммы лишние. Скоро никому не нужны будем. Если только внукам.
Рита улыбается невольно.
— Давай в театр сходим, — предлагает Люська, — И то развлечение.
— А дети?
— С детьми пусть Медведев посидит. Не развалится.
— Не развалится, — соглашается Рита. — Только давай лучше
маму попросим.
— Кого ж еще просить, как не маму... — женщины вздыхают
глубоко и сидят некоторое время задумавшись, молча.
— Не понимаю я тебя, — говорит Лара. — 0н же непрактичный такой, неприспособленный, недотепа. Ничего в жизни не
добьется.
— Я люблю его, Лара.
— Замуж по любви только в романах выходят.
— А как надо? По расчету?
— По уму.
— По уму — это за Николаева? Деньги, карьера, квартира
трехкомнатная.
— А что в этом плохого? Надежный тыл. Другая бы на твоем
месте ни минуты не думала. — А я и не думаю.
— Это и видно!
— Мам, ты одолжишь мне денег? Оленьке пальто зимнее мало, новое покупать надо. — Рита старается смотреть в сторону.
— Одолжу.
— Мам, ты не думай... Мы подзаработаем — отдадим. Юра прибор закончит, ему премию должны дать. И у меня тринадцатая скоро... Потом отдадим.
— А жить сейчас надо, дочка. Я не вечная. Муж он у тебя или кто? Почему не можешь заставить его зарабатывать на семью?
— Мама! Я прошу тебя!
Мать медленно идет к тумбочке, где хранится постельное белье, тяжело, с кряхтеньем нагибается, достает деньги.
— На. Пальто купите хорошее. Дорогое. Чтоб не хуже других была. Себе тоже что-нибудь купи. Здесь хватит.
Рита прижимается к материнской щеке. Молчит.
— Ты у меня такая красавица. Такие женихи у тебя были!
— Были да сплыли.
— И что бы ты без меня делала? — вздыхает мать. Оленька
спит, дышит глубоко, ровно. Рита прислушивается — не закашляется ли? Но Оленька спит спокойно. У Риты теплеет на душе. Может и ничего, может обойдется. Молока горячего с медом попили, ноги в горчице погрели — отойдет простуда,
Она подходит к зеркалу, смотрится в его бесстрастную, серую глубину. Права Люська — морщинки, килограммы лишние. Годы идут. И сегодня она — уже не та Рита, красавица с ямочками на щеках, ослепительной белозубой улыбкой, королева студенческих балов. Сегодня королева Ларка. У той все было рассчитано, выверено... Еще в институте. Та твердо знала, что нужно для успеха, для благополучия, и не прогадала.
А она? Почему ее жизнь — это вечная тревога за непрактичного, неприспособленного Медведева, частые болезни дочки, постоянная нехватка денег — вся эта хроническая озабоченность и усталость? Неужели она, Рита, недостойна лучшего?! Луч- шей судьбы, жизни без тяжелых забот, с модными нарядами... А как хочется быть красивой! Такси, вместо переполненного в час пик общественного транспорта, французских духов, нако- нец! Ведь все это могло быть... И контрамарки на премьеры, и путешествия на Золотые Пески, а не в вологодскую пустеющую деревеньку, где живет в избе-развалюхе старая тетка Медведева.
Могло... Если бы не Медведев.
Стрелка будильника пугливо замирает на без четверти одиннадцать. Щелкает «собачка» замка, и на пороге при тусклом свете лампочки возникает длинная фигура Медведева. Он начи- нает стягивать пальто.
— Замерз, — говорит Медведев и трет озябшими ладонями впалые щеки. — И голодный как собака. Покормишь?
Рита молчит и смотрит на мужа, и на мгновение его усталое и бледное лицо рождает в ней привычное чувство жалости и заботы, но она с усилием гонит его и заставляет себя вспомнить все, то обидное и злое, что она только что думала, и что с такой силой владело ею.
— Десятку взял? — осведомляется она сухим и холодным тоном.
— Взял, — немного испуганно глядя на нее, говорит Медведев.
— Давай. — Рита демонстративно засовывает хрустящую бумажку к себе в сумочку. Медведев, ссутулив плечи и зябко поеживаясь, идет на кухню.
— И вот еще что, — говорит Рита, в упор глядя на мужа, низко склонившегося над тарелкой. — Те деньги, что тебе на костюм отложили, придется израсходовать. Еще годик в старом походишь, ничего не случится.
Медведев отодвигает в сторону пустую тарелку и пожимает плечами.
— Как скажешь, Ритуль... Ты в доме хозяйка.
— Я хозяйка! Я хозяйка! — срывающимся на крик голосом начинает Рита. — А почему ты не хозяин? Повесил все на меня, от всего отгородился и доволен! Очень удобно. — Она тяжело дышит. — Кто везет, на того и грузят! Ты скоро со своим прибором и спать будешь! Хоть бы деньги за это платили. Я тут бьюсь, как рыба об лед, а ты...
Злые слезы закипают у нее в глазах. — Тише, Рита! Оленьку разбудишь!
— Плевать ты хотел на Оленьку! Ты ее только спящую и видишь. Когда ты с ней гулял последний раз? Она скоро забудет, как отец родной выглядит!
— Рита!
— Двадцать восемь лет Рита!
— Ну, не могу я сейчас Архангельского бросить! Мы же с тобой говорили...
— Тебе Архангельский с его проклятым прибором жены дороже! Он же тобой, дураком, пользуется, твоими идеями. Когда тебе, наконец, зарплату прибавят?
— Рита, перестань!
Медведев встает, уходит из кухни и запирается в своей комнате.
— Ты только и можешь — уйти и запереться! — кричит ему вслед Рита. — Это проще всего. Гораздо труднее зарабатывать и заботиться о семье!
Раздраженная, с красными пятнами на щеках, она садится на диван. Жгучая, острая обида на мужа горит в ней. И в самом деле, права Люська, что она с ним видит? Заботы, кастрюли и безденежье. Чем она хуже Ларки? У Ларки духи французские! А у нее что? Кухня, стирка да едкие растворы, с которыми на работе возится изо дня в день по восемь часов.
Ну, ничего. Медведев как-нибудь без нового костюма обойдется. Много он думает о семье последнее время? Много заботится о жене и дочке? А французские духи она купит. Имеет право!
Рита выходит на лестничную площадку и стучится в соседнюю дверь. Люська высовывается в халате, теплая и растрепанная.
— Чего? — не понимает она. — Случилось что? У Ольги температура?
— Люсь, давай французских духов купим...
Люськины глаза делаются круглыми от испуга.
— С ума сошла, что ли?
— А хотя бы и так. Давай сложимся и купим.
Люська оторопело молчит.
— Напополам не так дорого будет, — торопливо объясняет
Рита. — Всего по двадцатке, Сама же говорила, старые кончились...
— А пользоваться как? — ориентируется в ситуации Люська. — В разные флаконы разольем.
— Это ты здорово придумала! — восхищенно крутит головой
Люська.
— Завтра купим.
Рита с Люськой торжественно выходят из универмага.
В Люськином кармане лежит бесценный груз — маленький, серебристый флакон.
— Мамочка, а ты мне понюхать дашь? — вертится под ногами Оленька.
Она морщит кнопку носа, предвкушая удовольствие.
Рита с Люськой смеются. Настроение у них приподнятое. У них праздник — они купили вещицу, о которой мечтает каждая женщина, которая, как им кажется, приближает их к той жизни, которой у них нет, в которой все легко и красиво, кото- рой живет Ларка.
Флакон вынут из бархатного ложа коробки и, водружен на стол.
— А как делить будем? Флакон кому? — деловито осведомляется Люська.
Рита минуту колеблется. Ей тоже хочется иметь блестящую, витую бутылочку.
— Давай жребий бросим.
Люська берет два криво оторванных клочка бумаги и торопливо пишет на них огрызком карандаша: «флакон» и, на секунду задумавшись, «фига». Бумажки помещаются в старую фетровую шляпу. Рита запускает руку первая.
— Фи-га, — читает она по слогам и морщит в досаде губы. — Всегда так! Видно, мне на роду написано...
Люська радостно хлопает в ладоши, хохочет и хватает флакон. Рита смотрит на нее и тоже смеется.
Люська достает из шкафа склянку из-под старых духов и пытается перелить в нее голубоватую жидкость.
— Не льется чего-то, — озабоченно говорит Люська. — Дырочка маленькая.
Рита берет у нее из рук бутылочку и начинает трясти ею над другим флаконом. Однако склянка устроена таким хитрым образом, что выдает лишь микроскопические порции заклю- ченной в ней влаги.
— Сразу видно, что французские, — с уважением говорит Люська.
— Так мы всю ночь переливать будем, — покраснев от натуги, выдыхает Рита.
— Вот так дела! — Люська хлопает себя по лбу, приносит из кухни табуретку и, взобравшись на нее, начинает рыться в куче хлама на антресолях. Через некоторое время оттуда извлекается маленькая коробка со шприцем.
— От тех времен осталось, когда я в больнице работала, — говорит Люська.
Игла точно входит в отверстие флакона.
— Ну вот, — причмокивает пухлыми губами Люська. — 17 миллиграммов. Фифти-фифти... — Рита радостно смеется, запрокинув голову.
— Давай музыку включим! — предлагает Люська. — И потанцуем!
— Там-пам-пам! Трам-пам-пам! — ревет магнитофон. Рита с Люськой танцуют и подпевают в такт.
— А чего, — запыхавшись, говорит Люська. — Мы теперь платье новое наденем, надушимся, да на каблуках! Да причесочку! Упадут все!
— Точно! — Рита размахивает руками в такт музыке.
— Мы же с тобой молодые, — кричит в ухо Рите Люська.
— И красивые! Французскими духами пахнуть будем. Всех
затмим!
Медведев приходит поздно, когда Рита уже лежит в постели.
Не заходя к ней, он проходит в свою комнату и закрывает дверь. Рита слышит, как он раздевается, шурша одеждой, ложится, но не спит, тяжело ворочается с боку на бок, вздыхает.
«Переживает, — грустно думает Рита. — Не простил...» Она встает с постели и, осторожно поправив сползшее одеяло на кроватке дочери, подходит к серванту. Достает серебристый флакон и кончиками пальцев слегка смачивает шею, виски, грудь.
Затем тихо, чтоб не скрипнула, приоткрывает дверь и ложится на краешек кровати, рядом с мужем.
— Правда, хорошо пахнет? — спрашивает Рита.
— Хорошо, — соглашается Медведев.
Рита кладет теплую ладонь на его лоб, и они молчат.
А в воздухе летает тонкий, нежный аромат — запах французских духов.