Аня Захарова не верила в Бога. Будь он, разве вокруг была бы такая несправедливость? Почему у её бывшей подруги, Стеши Виноградовой и дом полная чаша, и муж её на руках носит? Хоть Стеша и не любит рассказывать о своём счастье, но оно у неё на лице написано... чтоб ей.
Анна переключила программу, где закончилась триста сорок пятая серия "Сорокиных". Закадровый смех всё ещё звучал в ушах. Сама Анна никогда не смеялась, считала это произведение киноиндустрии незатейливым, но боялась себе признаться в том, что сериал заменяет ей, хоть и отчасти, обычную жизнь, которой живет большинство людей. Нехитрые бытовые конфликты, переживаемые членами семьи Сорокиных, пережёвывались в течении дня, и опять же, было о чём поговорить с соседкой Кошелевой, не всё же Виноградовское счастье обсуждать.
Переключая с программы на программу, Анна морщилась. Её раздражала современная музыка, магазин на диване, через который, она уже поняла, дорого продавали дешевый хлам. Зато она любила смотреть новости. Приятно быть в курсе политической обстановки, и понимать, что во всех твоих бедах виновата американская военщина. Немудрящие сериалы и старые, по сто раз смотренные фильмы, также пользовались её благосклонностью.
Диктор с остекленевшим взором, считывал очередную новость с телесуфлёра, и собиравшаяся было переключить Анна вдруг передумала и прислушалась.
"... и поэтому, идя навстречу многочисленным пожеланиям, было создано Министерство Счастья! — диктор многозначительно кивнул зрителям, и продолжил чтение: — теперь каждый гражданин сможет претендовать на своё счастье, а с теми, кто не хочет быть счастливым, будет проведена разъяснительная работа. Те граждане, у которых слишком много счастья, будут вынуждены делиться с теми, у кого его совсем нет"!
Анна тут же вспомнила про Стешку Виноградову и стала набирать номер своей приятельницы Кошелевой, что жила этажом ниже с непросыхающим мужем и внуком, раскормленным к двенадцати годам, как борец сумо.
— Слыхала новость, про министерство счастья? — взахлёб спросила она, услышав на том конце сонный голос Кошелевой.
— Что? Нет, не слышала, а что такое? — в момент проснувшись, закудахтала соседка, — какое такое министерство?
— Я записала телефон, надо будет разобраться, как оно функционирует... но сказали, что у тех, у кого много, будут забирать в пользу тех, у кого совсем нет!
— Наконец-то! — обрадовалась Кошелева, — давно пора!
Они встретились внизу у подъезда. Кроме них, там перетаптывались с ноги на ногу те, кто так же, как и они, краем уха слышали про чудесное министерство и теперь желали знать адрес, по которому можно получить то, что теперь им причитается по праву, а именно свою долю счастья.
— На Садовой-Черногрязскской это министерство! — сверкал единственным глазом прикованный к инвалидному креслу Сенька Прошкин.
— Да нет же, в Кривоколенном всех желающих регистрируют! Это точно, у меня свекровь оттуда звонила, очередь заняла! Народу, грит, тьма, но счастье пока не дают, только регистрируют тех, кому надо! — сообщила Зинка, которая давно не жила в доме, а приезжала навестить больную мать.
Бездомный кот, такой же облезлый и одноглазый как Прошкин, сидя на мокрой лавке равнодушно наблюдал, как остервенело спорили люди о том, кто более других достоин быть счастливым. Наконец, раздался резкий звук, кот испугался и юркнул в подвальное окно. Все присутствующие у подъезда задрали головы — на третьем этаже показалась кудрявая седая башка. Это был муж Кошелевой, непросыхающий Александр.
— Эхххху, — откашлялся он, оглядывая сверху собравшихся, — Эхххххха! Кху!
— Бывай здоров, Сан Саныч, — злобно пожелала ему Захарова.
— Не дождётесь, — зычно заявил тот, — тут по новостям сказали... что министерство счастья... что оно, — он сглотнул и расплылся в улыбке.
— Да говори же уже, чего замолчал, окаянный?! — погрозила пьянице сухонькая старушонка с первого этажа, — что министерство?
— Сказано, что нужно дома сидеть, дожидаться. Они сами придут и оценят, кому чего не хватает.
— Вы как хотите, а я в Кривоколенный, — доверительно шепнула Зинка Кошелевой и Захаровой.
— Ты это... если что позвони, вон, Аньке, — кивнула на Захарову Кошелева.
— А... ладно. А то может, вместе? — спросила Зинаида.
— Нет, у меня дел ещё полно, — отказалась Кошелева, — внука кормить надо!
— А я поеду. Да! Надо брать, пока дают, кто знает, что там завтра, — решительно топнула ногой в картонном китайском ботинке Анна.
Через час с половиной, слава Ликсутову, обе дамы были в Кривоколенном. Очередь начиналась от метро, и не было ей видно ни конца, ни края. Зина с Анной встали за молодым человеком в смешной шапочке, и за ними тут же выстроилось ещё человек десять.
— Вы за счастьем? — тронула Анну за рукав пожилая дама в песцах и золоте.
— Да, — неприязненно кивнула Анна, подумав, чего это этой буржуйке ещё не хватает? Вон, сколько золота на себя навешала!
Дама съежилась под её взглядом, и словно оправдываясь, залепетала:
— У меня столько всего пропало... я так несчастна!
— Постыдилась бы, выхухоль, ля, — с осуждением зашипел на песцовую даму плешивый старик, — у меня вон, будущее пропало! Сыновей одним днём не стало! А ну пшла отсюда, обезьяна, пока не побили!
Женщина фыркнула и отвернулась.
— Граждане, соблюдайте спокойствие, — попросила молодая девушка, лет двадцати, не больше. Глядя на неё, Анна вспомнила, что в этом возрасте, она была почти абсолютно счастлива, несмотря на лихое для страны время.
— Извините меня, — Анна старалась подбирать слова, — стесняюсь спросить, неужели и вы чувствуете себя несчастной? Вы молоды, красивы... одеты прилично!
— Действительно! — недобрым взглядом окинул девушку отец, потерявший сыновей, — чего такие делают в очереди? Только место занимают!
— Я... я... я просто хочу безопасности для себя и своей семьи, — лицо девушки пошло красными пятнами, — неужели я много прошу?
— Ишь ты, какая! Одни, значит, за таких как ты, кровь проливают, а ты... отсидеться вздумала? Ну уж нет! — хрипло засмеялся дед, — заберут твоего муженька, и будешь куковать свой одинокий век! Никому не нужная, ха! Потому как останутся одни лишь бабы, вон, как эта, старая грымза! — он вытянул грязный корявый палец в сторону Анны и заржал.
Анна посмотрела на него, и с изумлением увидела, как преобразилось лицо старика. Он был почти счастлив, представляя несчастной девушке её безрадостное будущее. Ощущение, что он будет страдать не один, делало его счастливым!
Мимо очереди шли блогеры, они отличались от прочей толпы довольными рожами, и снимали унылую очередь на камеру, позволяя себе отпускать время от времени едкие шуточки.
— Смотри, выстроились... и нет ни конца ни края, — говорила одна из них, девушка в огромных очках-стрекозах.
— Пойдём лучше возьмём интервью у тех, кого уже осчастливили, — махнул рукой её приятель, в кожаном плаще и с бритой головой.
— Ага, пойдём, — легко согласилась та, — а то жить не хочется от этих унылых физий.
— А ты и не живи! — крикнуло сразу несколько человек из очереди.
— Сдохни, гнида! Подстилка американская!
— Вырастили на свою голову!
— Иуда! За тридцать монет снимает гадость! — не выдержав, крикнула Анна.
— Какие самокритичные, — вздохнула девица, и пошла следом за лысым в плаще.
Очередь двигалась очень медленно. Уже давно стемнело, на город опустились холод и мрак. Дверь министерства захлопнулась, и теперь люди писали на руках номерки, чтобы завтра снова встать в очередь на регистрацию.
Анна и Зина поехали по домам, условившись встретится завтра. Но утром Анна заболела. Позвонила Кошелева.
— Я так и знала, что не стоит ехать, — голос её звучал бодро и радостно, — хорошо, что я не поехала, послушалась интуиции!
— Ты не могла бы... зайти в аптеку? — прохрипела Анна.
— Я зайду, конечно, но ты самолечением не занимайся! Вызови врача, пусть даст назначение, а там я схожу.
Анна вызвала врача, но тот не явился ни в тот день, ни на следующий. Слишком много вызовов. Зато ей позвонили из поликлиники и вежливо спросили о симптомах. Записав их, предложили принимать арбидол и полоскать горло фурацилином.
Помогло. Не прошло и недели, как Анна поправилась. К тому времени, заявку "на счастье", можно было подать на госуслугах. Анна заполнила анкету. Её немного смутил последний вопрос анкеты "кого вы видите донором своего счастья". Подумав немного, она вписала имя Стеши Виноградовой, хоть и слабо представляла себе, как та может дать ей что-то? Например, семейное счастье?
Через две недели в дверь позвонили. Зашли двое в форме, с нарукавниками, на которых золотом по черному фону было вышито "МС им. Россолимо". Сами вошедшие не выглядели счастливыми, исподлобья оглядывая нехитрый интерьер квартиры Анны. Они воспользовались приглашением хозяйки и прошли на кухню, где сели за стол и выложили перед собой чёрный планшет и бланки заявлений.
—Ггр-ра-ажданка Захарова? Анна Иванна? — листая на планшете документы, уточнил старший, мужчина с рябым лицом.
— Да, это я.
— Получите и распишитесь, — подвинул ей бумагу рябой.
Анна взяла в руки заявление, где говорилось, что она, Анна Ивановна Захарова, не имеет никаких претензий. Что она счастлива, и не претендует на большее. К заявлению прилагались фото сгоревшего дома, плачущей женщины, которая оказалась постаревшей Стешей Виноградовой, и могила Стешиного мужа, снятая крупным планом.
— Что это? — снимая очки, спросила Анна, — я этого не заказывала!
— Как же так? Вы же физику учили в школе? Где-то убыло, где-то прибыло. С сегодняшнего дня, с этого момента, вы просто обязаны стать счастливее! — строго сказал инспектор.
— Но... как же, как же так? Здесь какая-то ошибка! Я вовсе...
— Имеете претензии?
— Нет...
— Ну, что и требовалось доказать, — криво улыбнулся Рябой, — а если имеете, или не чувствуете себя счастливой, мы это живо поправим. Полномочия есть.
— Как? Как поправите?
Рябой вздохнул и снова сел, кивнув своему коллеге. Тот тоже сел на табурет и выложив перед собой руки сцепил их в замок.
— Заполните формуляр, — устало сказал Рябой, выкладывая перед Анной новую бумажку.
— Что это? — она пробежала глазами бумажку, и подписав вернула.
— Ну, чего сидишь, у нас ещё девять адресов осталось! — Рябой дал помощнику подзатыльник, — живей, живей!
Помощник отвернулся, а когда повернулся к Анне, она заметила его горящий взгляд и шприц в дрожащей руке.
— Что это? — испуганно шарахнулась она.
— Счастье! — наступая на неё, сказали сотрудники Министерства.
***
В дверь настойчиво звонили и Анна еле разлепила глаза. Она была в халате, и лежала на диване. В голове ощущалась пустота. Анна встала и еле передвигая ноги, пошла открывать. За дверью стояла Кошелева.
— Аа-ааа-а! — закричала она, показывая на Анну, — и тебя тоже! И у тебя!
— Что? — тут Анна посмотрела на соседку, и чуть не упала, у той на лице застыла страшная, нечеловеческая улыбка — от уха до уха.
— Смотри, смотри! — Кошелева подвела Анну к зеркалу и та увидела, что её улыбка выглядит ещё более жутко.
— Что это? — ощупывая своё лицо, спросила она, — боже мой, что это?!
— Они ввели какой-то токсин... это спазм, я консультировалась... я, я так... счастлива, Аня!
— Счастлива? Ты что, с ума сошла? — не поверила своим ушам Анна, — нас изуродовали, а она счастлива!
— Сан Саныча моего в больницу забрали! Он меня как увидел, так и брякнулся на пол. Неделю уже лежит в стационаре, не пьёт! — радостно сообщила Кошелева.
Через неделю спазм начал потихоньку отпускать, и лица женщин стали принимать прежнее, унылое выражение, которое теперь они, однако, не могли себе позволить.
По всему городу стояли камеры, и наряду с преступниками, фиксировали граждан с недовольными лицами. В этом случае несчастных останавливали сотрудники полиции и доставляли в мобильные кабинеты "Министерства счастья", откуда граждане выходили, все как один, со счастливой улыбкой и радостным блеском пустых глаз.
— Аня, справа камера, — натянуто улыбаясь, сообщала Кошелева подруге, и Анна тут же надевала на начинающее опадать лицо радостную, счастливую улыбку.
А потом ей позвонила Стеша Виноградова. Она уезжала с семьёй в другую страну и спрашивала Анну, не хочет ли та забрать её дачу под Раменским. Стеша помнила, как Анне нравился тот дом, и она готова была подарить его.
— Как? А он разве не сгорел? — удивилась Анна, — я слышала, что и муж у тебя умер... хотела позвонить, выразить соболезнования!
— Нет, у нас всё более менее, — сказала Стеша, — но мы решили уехать. Дом твой, я подпишу бумаги.
— Ничего мне от тебя не нужно, ясно!? — крикнула Анна и повесила трубку, — злые слёзы душили её, стало очевидно, почему она всё ещё несчастна. Потому, что счастлива Виноградова!