Раиса, ведущая популярного телешоу "Сваха", упорно не вылезала из чёрного «мазерати». Сидела до тех пор, пока тупой муниципальный водитель не дотумкал. Выскочил, обежал авто, распахнул дверцу. То-то, невежда! На укатанный снег ступил высокий блестящий сапожок на шпильке. Распахнутая шубка, непокрытая голова — мороз под сорок, но до двери пять секунд по мраморным ступеням.
Как всюду в этой византийской стране — грубая, шибающая в нос роскошь, мрачный гранит, рефлекторные стёкла, дверь из морёного дуба. На входом посеребрённая инеем золотая доска. Среди тесных буковок «глав», «упр», «пром» — ёмкое, жирное коротенькое слово «нефть». И всё понятно, и исключает какие бы то ни было вопросы. Нефть — и точка. Чужим здесь не место.
Охранники изучили пропуск. Бесстрастные лица — вряд ли они смотрят бабскую передачу «Сваха». Просторный, как слоновий загон, лифт вознёс Раису на самый верхний этаж. Она ехала просить денег - для себя.
Не то что бы она испытывала нужду — но денег много не бывает. Сын обживался на Западе — дело молодое, холостяцкое, Раисе влетало в копеечку. Грех побывать с гастролями в нефтеносном краю — и не закинуть удочку. Удочка редко обманывала.
Её любили, узнавали, а добывающие отрасли не обеднеют. Про Раису говорили: «Баба умная, злая». Обычно в таких случаях добавляют: «но справедливая». Но Раиса ею не являлась и не собиралась таковую изображать.
И не надо про детей, которым смс-ками собирают на лечение — эти сопли-вопли оставьте для нытиков и неудачников. Было время, когда Раиса была никто и звать никак. Не церемонились, гнали пинками, унижали — ей кто-нибудь помог?! Наоборот, ножку подставляли, свои же за волосы топили. Закон джунглей. Сама, всего добивалась сама — по чужим головам, локтями, зубами. Так что и вы, чистенькие, запачкайтесь, хлебните дерьма по самую глотку. Как сказала поэт:
Никого не жалейте,
Ведь и вас бы никто не жалел.
***
Платой за успех было одиночество. То есть подруги были, но… Щебечущий женский кружок в сауне — на самом деле нежное отравленное сплетение жаб и гадюк. Любой психолог раскроет глаза: вас повсюду окружают скрытые газлайтеры и лузеры, абьюзеры и жертвы, вампиры и доноры. Все ходят на тренинги, все разделились на секты слайтшесмисток, неглектичек, мизандристок, лукисток, прости господи, виктимблеймингисток.
Не расслабишься, не ляпнешь под коньячок лишнего — выверяй каждое слово, держи ухо востро в полной боевой готовности. Продадут — недорого возьмут. Ты имеешь право хранить молчание, каждое слово может быть использовано против тебя, и никакой звонок адвокату не спасёт.
…На толстой золотой табличке — должность, фамилия, имя, отчество: Инга Игнатьевна. Навстречу поднялась маленькая, стриженая под мальчика, хозяйка громадного кабинета — как она там не затерялась? Последовали привычные комплименты главной российской свахе. Инга Игнатьевна пригласила на диванчик под пальмой, разлила чай из серебряного чайника на гнутых ножках. Лукаво сообщила:
— А ведь мы с вами знакомы, Раиса Михеевна. Вы, конечно, забыли ту съёмку двадцатилетней давности. А она меня сделала. В прямом смысле сделала из девчонки ту, кто я сейчас. Не поверите, как я вам благодарна.
***
В седьмом классе они ездили на экскурсию в Кунгурские пещеры. До поезда было время, озабоченные учителя бегали в кассу, считали билеты. Класс галдел на перроне, играл в догонялки, обегая голубые небесные лужицы в асфальтовых ямках. Впереди целая неделя весенних каникул!
На мокрой скамейке, подвернув свои тяжёлые юбки, сидела носатая как ворона цыганка. Обычно они кучкуются, а тут одна курила, пускала дым через нос. Цыганка их окликнула, и они, подталкивая друг дружку локтями, посмеиваясь, окружили её.
— Не бойтесь, ребята, не съем.
— Ха, мы и не боимся. У нас денег всё равно нет!
— Истинную правду скажу, слова не совру — посеребрите ручку. Нехорошо старшим врать, ребята. Всё вижу, всё слышу: в карманах на жвачку-мороженку медяки-серебряки звенят.
И правда: что они, мороженого не ели? Цыганка жёстко ухватывала своей горячей сухой рукой их холодные розовые ладошки.
«Дальняя дорога ждёт». (А что ещё может ждать на вокзальном перроне?).
Почти всем нагадала казённый дом: так через неделю в школу.
Старосте Нинке предсказала:
- Замуж выйдешь в тридцать лет, двоих детей родишь, близнецов мальчика и девочку.
— Фу, в тридцать лет я старой девой буду, какое замуж?!
Тут же вокруг Нинки заплясали мальчишки: «Старая дева, старая дева!»
В общем, полная лажа. Но две руки: у Глеба и Инги — она задержала в цепкой хватке, водила носом, что-то бормотала. С Глебом понятно: рослый, суперменистый, с ним старшеклассницы заигрывали: «Какой хорошенький мальчик!». Спортсмен, призёр олимпиад, надежда и гордость школы. И будущее не надо прочить: его уже в Силиконовой долине с фонарями обыскались.
А недокормыш, троечница Инга — что с ней не так? Белёсое существо в коричневом платье и чёрном фартуке — сейчас уже и не носят такие. Инфузория, амёба! Её в каплю воды помести — под микроскопом не углядишь. Её тщедушное тельце в супермаркетах дверь на фотоэлементах защемляет — не может сканировать!
Но все невольно почувствовали зависть и уважение: что там цыганка увидела?
Староста Нинка увлекалась хиромантией и объяснила. У обоих, Глеба и Инги, линию жизни почти в самом начале резко пересекала, обрывала линия судьбы.
«Помрут?!»
— Живы будут. Просто линия жизни совсем в другое русло сворачивает. Другая жизнь начнётся.
Ну раз не помрут, класс разочаровался и оставил цыганку: зря деньги потратили. Лучше бы жвачку купили.
***
Прошли годы. На юбилейном вечере встречи они вели себя, как дети, оставленные без взрослых. Староста Нинка, мать двоих близнецов и одной девочки, пыталась командовать, но её никто не слушал. Парни бегали в туалет и тайком пили водку — хотя договорились ведь… Да и какие парни — плешивые пузаны.
Первый тост, не чокаясь — за тех, кто исчез со школьных фотографий. То есть они остались — но вместо них будто зияют дыры. В том числе назвали Глеба.
— Наш Глеб?! Как?
А вот так. Когда, на каком этапе жирная черта перечеркнула жизнь и повела по кривой дорожке? Когда он споткнулся и покатился под горку — сначала тихо, потом кувырком? Никто уже не узнает, унёс Глебушка цыганскую тайну в могилу. А ведь ещё на прошлом вечере встречи приставал, заплетающимся языком клянчил рюмашку и уснул калачиком под партой.
И тут я вспомнила. Недавно ехала в маршрутке, на одной остановке микроавтобус задержался, к досаде и негодованию пассажиров.
— Куда лезешь? На фиг, на фиг, вали отсюда, — злился водитель. — Ты мне перегаром весь салон провоняешь, а если ГАИ?
— Шеф, я жвачку зажую, а? — уговаривал испитой мужчина, покачиваясь на ступеньке. — Слышь, начальник, до зарезу надо. Две остановки, а?
— Топай ножками по своим алкашьим делам. Дела у него.
— Мужик, будь другом…
— Тамбовский волк тебе друг.
Мужчина униженно сутулился, уменьшая свой высокий, некогда статный рост. Пиджак на грязную майку, джинсы, ставшие из голубых пятнисто-серыми, стоптанные в блинчики кроссовки. В запущенном, испитом, красивом лице прорезАлось что-то волчье, оскаленное, затравленное. Он ещё не пропил окончательно свою красоту и обаяние, оно угадывалось сквозь щетину и худобу. Так у весеннего волка сквозь колтуны и лохмотья линьки пробивается порода и стать.
«Как похож… Не может быть!».
— Да сколько можно стоять? Водитель, едем!
Маршрутка дёрнула, дверца едва не прищемила мужчину. Он потерял равновесие, почти вывалился на улицу и по инерции пробежал несколько шагов. Его не огорчила и не обидела неудача и унижение — он привык к таким эпизодам. Взгляд из жалостного стал целеустремлённым: его гнала вперёд одна, но пламенная страсть, и гордость давно сгорела в том пламени. Спешил к таким же друзьям, скованным одной цепью, связанным одной целью.
Выходит, это был Глеб…
***
Вечер встречи продолжался. Всезнающая староста Нинка доложила: у школьного крыльца остановилась красная инфинити. А по коридору приближался топот. Охрана встала у дверей. Вошла маленькая, держащаяся очень прямо женщина с мальчишеской стрижкой, в красном костюме и лаковых красных туфельках.
Некоторые люди несут свой маленький рост уверенно, со спокойным достоинством и даже вызовом. Вокруг них точно образуется невидимый круг, который не стоит пересекать. Инга дарила королевскую улыбку направо и налево — это была именно она, наша амёба!
Плечистые охранники, вдвое больше своей хозяйки, внесли пакеты из «Азбуки вкуса» и коробку — в ней позванивали высокие чёрные бутылки с элитным алкоголем. Всё было ловко и быстро разложено и расставлено на столе — пируй не хочу. Но… вместе с женщиной в комнату будто вполз холодок, который вытеснил уютное домашнее тепло.
Дорогое вино казалось кислым, рыба — пресной, фрукты — пластмассовыми. Веселье стушевалось. Ингу эта реакция ничуть не смутила, не удивила и не обидела. Она немного посидела, взглянула на часики (наши девчонки тоже взглянули на вкрапления мелких бриллиантов на золотом часовом корпусе, и лица у них вытянулись). Сослалась на нехватку времени. С той же ровной доброжелательной улыбкой сказала, что она была рада всех повидать, пожелала веселья и удалилась, постукивая туфельками. Будто заморская птица улетела. В классе осталось облачко тонких, тончайших, каких-то невероятных духов.
Мы стали расходиться по домам. Косились на столы — но ни один из нас — ни один! — не потянулся к деликатесам, которые до этого разве что на кремлёвских жрачках по телевизору видел.
Староста Нинка влезала в свою турецкую дублёнку и бюджетные сапоги, лепетала что-то про цыганское гадание, про линии жизни и судьбы, но её попросили заткнуться — без неё тошно. Настроение было испорчено — не на вечер, не на неделю — на всю жизнь, навсегда!
Какого лешего, кому вообще втемяшилось проводить эти дебильные вечера встречи?1
***
Раиса и хозяйка кабинета, обе отставив мизинчики, пили чай.
— Знали бы вы, Раиса, как я чуть с ума не сошла, прыгала до потолка, когда получила приглашение в Москву на вашу передачу «Сваха». Визжала так, что прибежали соседи. Это был лотерейный выигрыш один на миллион, шанс, который выпадает раз в жизни, и его надо было использовать по полной! Где я, девчонка в районном собесе и где вы! Небожительница!
Инга Игнатьевна осторожно поставила невесомую фарфоровую чашку.
— Итак, я засуетилась, начала готовиться. Взяла с работы подружек, таких же простых как кукморский валенок. Полагаясь на мнение уличных торговок таджичек, искали на центральном рынке платье и туфли. Спасибо торговкам: узнав, что я собираюсь в Москву в Останкино, они страшно переполошились, сбежались из соседних точек, подняли галдёж, наперебой советовали.
Покрываясь гусиной кожей, дрожа от холода, я примеряла ледяные платьица перед осколком зеркала. Подружки растягивали на верёвке старое одеяло — оно служило ширмой. И я думала: вот я сейчас стою на картонной коробке босиком, но скоро будет мой бал! Потом я записалась к самой дорогой в нашем городе парикмахерше — пятьсот рублей стрижка и укладка, с ума сойти!
Сочинили сюрприз — я станцую под весёлую песню. Нужно брать быка за рога, тут и думать нечего — спою зажигательное «Замуж хочу!». Ведь все хотят замуж! О, как я прыгала, держа в руках вместо микрофона то пульт от телевизора, то половник, то просто сжатый кулачок! Сейчас понимаю: со стороны выглядела как обезьянка перед зеркалом. Со мной скакали и подпевали мои подружки.
***
…Наверно, на тех съёмках у вас было дурное настроение или вы устали, или приболели… При столь бешеном ритме и вашей (простите!) очаровательной полноте это неудивительно. («А ещё при жирном питании и любви к коньяку», — мысленно дополнила Раиса).
Инга Игнатьевна негромко напела, отстукивая каблучком:
— Замуж хочу, замуж хочу,
Да ты не бойся, я всё оплачу…
Румяная, с бьющимся сердцем я вернулась на стульчик невесты. Господи, за что, чем я вас разозлила, вывела из себя?! Вы сорвались, как собака, которую долго держали на цепи. Вволю, с наслаждением, по полной программе унизили, оттоптались на провинциальной девчонке. Напоследок вдавили в землю, для верности крутанули, ввинтили каблук, чтобы от козявки (меня) мокрого места не осталось. Вы метали громы и молнии:
— Кто на вас позарится: ни тела, ни души? До какой же степени нужно не уважать себя: хочу замушш! Абы какой, лишь бы мушшш!
И — контрольный выстрел. Вы в раздражении хлопнули ладонью по столу. Вы кричали, что сюрприз мой - позорище. Что у меня нет гордости и цена мне в базарный день — пучок пятачок, что имя таким — легион.
Расправившись, уничтожив меня, слив негатив, вы вернулись в милое расположение духа. С царственной улыбкой обратились к другой участнице и всячески обласкали её. О козявке, которая ещё шевелилась и дёргала лапками, вы уже забыли.
«Небось хлебнула за кулисами коньячка из фляжки», — мысленно усмехнулась Раиса. Она сама не могла объяснять скачки своего настроения - не столько от больных нервов, сколько от распущенности и плохого воспитания. Да и не собиралась объяснять — ещё чего. Было, было такое: вдруг против какой-нибудь красивой участницы поднималась необъяснимая волна лютой ненависти, и она с наслаждением уничтожала бедняжку. Чтобы тут же обласкать другую участницу: «Ты ж моя девочка! Ты ж моя птичечка!».
Инга тем временем продолжала:
— Как я досидела запись, как покинула студию — не помню. Села в поезд, плавилась в слезах, прятала лицо — мне казалось, все узнАют и освищут, осмеют меня. Как после позора жить в родном городе?! Меня задразнят: «Пятачок за пучок, пятачок за пучок!». Какой-нибудь старик замахнётся палкой: «Опозорила наш город комсомольской славы и моей юности!».
И я твёрдо решила по приезде покончить с собой. И сразу успокоилась. Лежала на качающейся вагонной полке, смотрела в потолок, перебирала и отбраковывала способы ухода из жизни. Не такой и богатый арсенал…
Говорят, Господь даёт человеку ровно такое испытание, которое тот способен вынести. В моём случае Бог не рассчитал.
***
Раиса слегка порозовела — не от смущения и угрызений совести — она давно не знала, что это такое. Скорее, от горячего травяного чая. Расстегнула пуговицы, обмахнула полную розовую грудь. Они с Ингой были в равных весовых категориях, да и не привыкла Раиса оправдываться, тем паче извиняться. Ещё не хватало, её не на помойке нашли! Но маленькая хозяйка большого кабинета вызывала в ней любопытство.
— Так вы, Инга, меня проклинать и ненавидеть должны — а вы благодарите? Дивный чай, где можно такой купить?
— Нигде не купите, меня один таёжный старичок-отшельник снабжает. Вам упакуют килограмм с собой, пейте на здоровье, вспоминайте наше сибирское гостеприимство. Что касается проклятий… — Инга подошла к окну, засмотрелась на дальние газовые факелы. — Зачем? Человеку порой нужна шоковая терапия, встряска. Чтобы нечто взяло его за шкирку и встряхнуло изо всех сил. Вышвырнуло из заезженной колеи. И либо человек сломается, либо… — она развела маленькими ухоженными руками. — У меня получилось второе «либо».
***
Есть детский мульт, — припомнила Инга, — называется «Самый, самый, самый». Так вот, вопреки мультику, я каждый день приказывала себе: «Ты самая лучшая! Ты самая сильная. Самая умная. Самая красивая!». Я смотрела в зеркало, а видела вас, Раиса. Я поставила цель доказать вам, именно вам — мою высокую базарную цену. Биржа — это ведь тоже базар, только в смокингах… Так что ещё раз — спасибо вам! Не размажь вы меня тогда по стенке, что бы меня ждало? До сих пор протирала бы юбку в собесе, — по лицу Инги скользнула грустная летучая улыбка: — Так что цыганка с её гаданием на перроне совсем ни при чём.
— Какая ещё цыганка? На каком перроне? — Раиса нарисовала перед зеркальцем губы. Не торопясь уложила в сумочку денежный чек.
— Так, случай из детства.
— Что же, надеюсь, вы счастливы, моя дорогая?
— Не знаю, — пожала плечом Инга. — Кручусь белкой в колесе. Устала. Если выскочу на всём ходу — убьюсь. Да и не дадут выскочить. У нас вход рубль, выход три. Я одинока. Семьи нет. Давно нет подруг. То есть они есть, но… Живу свернувшись клубком и выставив иглы во все стороны. Вот так хочешь забыться, заболтаться — и вдруг мысль: что, если подружка…
— … тайный агент Антанты?
— Примерно так, — согласилась Инга.
Раиса понимающе покивала:
— Манипуляции, абьюзинг, газлайтинг, виктимблейминг? Кабинет релаксации, транквилизаторы, психоаналитик дважды в неделю по вторникам и четвергам?
— У меня по средам и по субботам.
И обе невесело рассмеялись.
Мой рассказ, который, возможно, вы не читали: