У Тоньки отец залез не туда, куда бы он мог. Он умел многое. Пить, колотить, штопать, рассказывать о мировой литературе. Все это я не от себя ввинчиваю. Так говорила супруга Георгия Тимофеевича. Ей принесли стул. Она подвывала у роскошного гроба в пространстве высоченного храма - крупнейшего в русской Арктике. Я услышал лишь часть прижизненных достижений Тонькиного отца. "Гоша! Вставай! Я яичницу сделаю. С беконом. На рынок схожу, там мясо привезли вчера. Ну вставай... А?".
Мы шли с ним по увлажнённой от вечернего зноя тропе. "Знаешь, я со своей жду внуков, но сначало бы на ноги встать, ась?".
"Ась" всегда возникало, если он находился в подпитии. На трезвую голову он прочно игнорировал просторечия Наш роман, впрочем, он тоже игнорировал. Пару раз мы выпивали с ним. Он так и сказал домашним: "Оставьте нас! Нам надо переговорить... Обсудить". Георгий Тимофеевич стал рассказывать про Курта Воннегута. Я видел собрание сочинений этого автора. Красноватые корешки с пожухлыми тиснеными буквами тонули во мраке, образованным безразличным свисанием с верхней полки гибких репродукций.
Лето, Кострома, бронзовеющее в синюшных подтеках небо.
"Ась...". Ноги еле держат меня, ещё худого, полувнятного. "Вы дружите, конечно, это дело естественное, но... Ты куда хочешь поступать?". Я перечисляю названия ВУЗов, но Тимофеич даже не дослушал. "Вы это... Ну ты понял...". Я ничего не понял, но не стал вдаваться в уточнения. Пропетляли по тропке.
Зимой он пошел в магазин, купить что-то к чаю, попал под автоматную очередь. Собственно, не просто так попал. Пуля ждала. Напротив школа. Шумела дискотека. Тонька танцевала, успела отправить мне СМС: Ты где? Если налакаешься, не подходи! Я уже тогда понимал, что эти словечки она подсмотрела. Они мешковато читались.
Мы с пацанами забаррикадировались в кабинете русского языка и литературы, на четвертом этаже. Водка, огурцы. У Серёжи Калинина носом шла кровь. Он неудачно с кем-то поговорил на улице. Пил охотно, жмурился после каждого глотка. "Тоша, я скоро...", - напечатал ответку.
Грифельного цвета конверт уплыл на второй этаж, в актовый зал.
Потом было мутно. Смутное время. Наталья Иосифовна, урок истории. Иван Грозный, Курбский, любимые, податливые бедра. Каштановая голова девушки отворачивается от моей, провинившейся в чем-то, а бедра, напротив, льнут в самую мою сердцевину. В воскресной школе меня учили: да будет ваше слово: да-да, нет-нет. А здесь, выходило иначе: да-нет: губы не поймать, а телеса танцевали в горячечной спайке. Парадокс.
"Тонь, там твой папа. Ему плохо", - промямлил кто-то. Тонька побежала вперёд, в черный и морозный вечер. Рома Зверь орал в наши прогретые спины уже плохо помню что.
Тонькин отец лежал на спине, припорошенный горячим снегом.
"Папа, ааааа, папочкаааа, ты чтооооооо...", - голосила Тонька.
Я упёрся в окоченевшие спины взрослых. Они, успели занять первые ряды, смогли врасти в землю...". Перед ними распластался выковырянный только что другой взрослый. Тонька не смогла подойти к телу, упала чуть поодаль и царапала белую корку, согнувшись странно.
"Ментов зовите", - орали на задах. "Авторитет, три квартиры, собака, дочь одна. Вона... Богатые, а всего один ребенок....Вона..." - выплевывалось совсем рядом.
Я пытался договориться с бездыханным туловом. Хотелось помочь ему, предложить ободряющий разговор. Казалась, что он теперь знает про меня все: сколько я выпил, что успел наговорить любимой дочери. Только вчера поднимались в лифте. Он, телохранитель, я. Реплики рождались, но тут же проваливались в шахту, клеилось дурное:
"Ты куда поступаешь? "Как думаешь, я жмур? Или меня ещё можно поднять на ноги? Ты алтарник же, с попами водишься, ты в курсе, что мне дальше делать? Я жену любил, налево не ходил. Я в магазин пошел, а тут такое...".
Тонькин отец лежал прямохонько. Только ноги выбросились каллиграфическим иксом. Получилось как в шезлонге в Анапе. Я хорошо помнил ту фотографию...
"Чё такое, японский магнитофон!", - это Сережа Калинин. В глазах его вперемежку с синими огнями сверкала оторопь. Милиция подъезжала. Беззвучно, почти тактично.