В детстве я не мог понять, почему отец, прошагавший с боями от Днепра до Вислы, кавалер многих боевых орденов и медалей, никогда не вспоминает о войне. Я ревновал его к боевому прошлому, мне часто казалось, что у него есть какая-то сокровенная тайна, которую он мне обязательно поведает, как только я стану взрослым. Мне казалось, что лучшие дни своей жизни он провёл на войне, и я с нетерпением ждал, когда же он начнёт рассказывать. Однажды я даже попросил его об этом, но он как-то невесело отшутился и перевёл разговор на другую тему. Позже я понял, что война – далеко не звёздный час в жизни человека. Мне предстояло убедиться в этом на собственном опыте.
Тяжело раненного, меня привезли из Афганистана на санитарном самолёте и определили в Центральный Военный госпиталь им. Бурденко. На следующий день мне сделали сложную операцию. После операции нужно было восстанавливать большую потерю крови – и сестричка поставила мне капельницу. Процедура эта не очень приятная: нужно лежать смирно, не шевелиться, ни в коем случае не спать – во сне можно неловко подвернуть иголку.
Капельки крови медленно отрывались с верхотуры штатива для переливания крови – и исчезали в длинной тоненькой пластмассовой трубочке, похожей на соломинку для коктейля. Хотя в данном случае кровь в тело втекала, а не вытекала из него, у меня почему-то возникла аналогия с песочными часами: перевернёшь – и всё наоборот. И я вспомнил один далёкий нездешний вечер. Это было в Афганистане, на боевой операции, под Пагманом.
Двигаться напрямик не получалось: горы, насколько это было в их власти, придавали движению нашей колонны характер замысловатой кривой, и дорога, в сущности, являла собой маленькую модель жизни, когда путь человеческий редко бывает прям. Солнце почти спряталось за высоким горизонтом гор, и наш батальон был последним, всё ещё находившимся на задании. Задание мало чем отличалось от обычного: прочесать местность, обшарить каждый уголок, каждую пядь афганской земли. Но легко сказать – прочесать. «Расчёска» в любой момент могла напороться на душманский огонь. Каждый глиняный сарайчик таил в себе опасность.
По воздуху разлилась приятная прохлада, и верхушки гор сияли в ауре заходящего солнца. Мы возвращались на исходный рубеж. Возвращались без трофеев, не было даже скупого намёка на присутствие поблизости неприятеля – хотя информация, полученная от местных жителей, свидетельствовала об обратном. Значит, душманы оценили обстановку не в свою пользу и поспешили затаиться. Неизвестность настораживала – и я напряжённо вглядывался в ландшафт.
Неожиданно передняя машина остановилась.
– Третий, третий, что там у вас? – спросил я по рации.
– Что-то с мотором, – послышалось в наушниках.
Я снял автомат с предохранителя и вылез из «бэтээра». Оказалось, что вышли из строя сразу две машины. «Дьявольщина, – пронеслось в мыслях, – этого ещё только не хватало!» Заминка была серьёзной, предчувствия на войне редко обманывают.
Через несколько минут верхние этажи гор огрызнулись шквальным огнём.
– Ложись! – крикнул мне Серега, а сам стал искать удобное место для стрельбы. Оставаться вблизи боевых машин было чревато: ДШК противника могли поджечь бензобак. Афганские товарищи тоже отдалились от своих «бэтээров» – и, прикрываясь огнём, залегли. Вдруг Серёга неловко оступился. Пошатнулся. С гримасой на лице присел.
– Серый, что с тобой? – я бросился к нему.
– Плечо... он попробовал пошевелить правой рукой, но она бессильно, как плеть, повисла вдоль туловища. Я рванул окровавленную материю и осмотрел рану. Видимо, была повреждена кость.
Бой разгорался в свирепом неистовстве. Душманы уповали на своё господство в высоте. Им удалось заблокировать первую и последнюю машины колонны.
– Насрулла, помоги! – крикнул я находившемуся поблизости афганцу – водителю «бэтээра». Насрулла без особого удовольствия покинул свою огневую точку – и, оставив автомат у каменного бруствера, неловко прополз ко мне. Эта операция была первой в его жизни.
– Насрулла, никогда не оставляй свой автомат. Бывалые солдаты так не делают, – на всякий случай проинструктировал я афганца. Насрулла кивнул и хотел было вернуться за автоматом. Но тут его взгляд упал на Сергея. Он вздрогнул и вопросительно посмотрел на меня. Он в первый раз в жизни увидел раненного человека.
– Ты чего? – спросил я. – Достань-ка лучше бинт, рафик. Он у тебя в пакете.
Насрулла достал бинт и начал лепить его к ране, как подорожник. Я увидел, что он совсем не умеет пользоваться бинтами.
– Погоди, рафик. Ты лучше подержи, а я буду перевязывать.
Мы перевязали рану, но кровь продолжала идти, просачиваясь сквозь слои материи. Серёга оставался в сознании.
– Потерпи, Серый! – почти умолял я. – Всё будет в порядке!
Но как вывезти из боя раненых, когда все пути к отступлению простреливаются, и трудно сделать даже шаг в сторону?! Оставалась слабая надежда на «вертушки», но они в воздухе были ещё уязвимее, чем мы внизу.
Бой продолжался долго, Наши боеприпасы кончались, а душманы всё ещё находились на своих позициях. Несколько гранат, брошенных, чтобы подавить огневые точки противника, не долетели и разорвались ниже. Сгущались сумерки.
– Серый, ты как, живой? – спросил я.
Он не отвечал, только глаза были грустные-грустные. Я потрогал его лоб. Он весь горел. Бинт промок, набух от бурой влаги. Я посмотрел на часы. Они стояли. Я немного отполз – и снова занял себя стрельбой. Я мог это сделать. Серёга не мог. Он мог только лежать – и думать о том, что кровь не успеет вытечь из него вся, прежде чем подоспеет помощь. Её оставалось в запасе совсем немного.
Стрельба затихла, и теперь стреляли больше наобум. Один из снарядов разорвался совсем близко – и меня обдало каменным крошевом. Надвигалась ночь.
– Лариса, это ты? – спросил Сергей, когда я снова подполз к нему. Он, видимо, бредил.
– Я, – мой голос как-то странно изменился, словно я мгновенно перевоплотился в другого человека – того, которого сейчас видел перед собой и звал Сергей. Святая ложь! Меня обрадовало, что он думает сейчас не о себе.
– Водички... – прошептал он.
– Я достал флягу и плеснул ему в рот.
Подползли афганские товарищи. Сказали, что из штаба дивизии выслали машину с врачом. Только бы успели! Только бы они успели!
– Лариса, – продолжал Сергей, - помнишь, как мы с тобой на чертовом колесе катались? Ты тогда ещё страшно испугалась... высоты... а я... я тебя тогда обнял и поцеловал... хотел защитить тебя... я тебя и сейчас защищаю... Милая, побудь со мной немножко... Ничего, я сейчас поднимусь. Ничего. Помоги мне!
Он приподнялся над землёй – и тут же рухнул без сознания.
– Ахмад рафик! Надо же что-нибудь делать! – крикнул я афганскому комбату. Чего ждём?
Афганцы, по странным для нас особенностям их религиозного сознания, поголовно убеждены в том, что, погибнув в бою, они попадут прямо в рай. Поэтому они, как правило, не слишком заботятся о своих раненых, «помогая» им таким образом быстрее предстать перед всемогущим Аллахом. Как и все люди, меряющие «на свой аршин», они были убеждены, что русские люди горят таким же неутолимым желанием побыстрее предстать перед своим Богом. По этому поводу наши военные советники даже имели крупный разговор с афганским командованием, популярно объяснив им, что русские люди хотят жить как можно дольше, что у них дома остались семьи, и что русский Бог предпочитает забирать к себе людей как можно позже. А потому за каждого русского раненого, оставленного в бою без медицинской помощи, афганские командиры будут отвечать своей головой, что бы там ни говорила им их религия. Время-то военное!
Афганский комбат всё это, разумеется, помнил – и от этого был ещё более задумчив. Он делал глубокие затяжки – и, казалось, не торопился с ответом. Надо было выделить боевую машину, чтобы отправить Серёгу навстречу машине с медперсоналом. Одну, без прикрытия. Это был большой риск. На своём пятилетнем опыте войны комбат Ахмад знал, что спешка в таких случаях смерти подобна. Можно загубить ещё больше народу, не говоря уже о технике, которой и так было в обрез. В его голове мучительно вызревало единственно правильное решение. Он, как сапёр, не имел права ошибиться. Наконец, он решился:
– Едем!
– Мы можем с ними разминуться, – промямлил Насрулла, водитель «бэтээра», явно не желавший лишних приключений на свою задницу.
– Едем, – повторил комбат.
Насрулла завёл машину, мы осторожно перенесли Сергея, уложили его поудобнее – и тихонько тронулись. Минуты тянулись нескончаемо долго. Со всех сторон нас обступили горы и темнота. Сергей простонал, но его стон растворился в рёве работающего двигателя. Машина набирала скорость.
– Где я? – Сергей на мгновение пришёл в себя. – Я жив?
– Живой, братуха! Потерпи, едем в госпиталь! – я словно убеждал себя, что мы едем правильно. А вокруг была кромешная темнота, ни зги.
– Насрулла, быстрее! – умолял я. – Серый, хочешь водички?
Серёга не отвечал. Связи со штабом не было. Что-то случилось с рацией. Вдруг машина остановилась.
– Я не помню дорогу, – сказал Насрулла. Мне захотелось сделать ему что-то нехорошее. Мы стояли одни среди непроглядной горной пустыни и напряжённо молчали. Время и кровь превратились в единую сыпучую массу, которая безвозвратно уходила в образовавшуюся между горных хребтов трещину.
– И вдруг во мраке полыхнули два огромных кошачьих светящихся глаза. Словно гигантский котище вышел поохотиться. «Душманы!» – мелькнула мысль и тут же погасла. Я узнал командирский «уазик». В машине сидел врач.
Через час Серёгу доставили в местный госпиталь. Теперь его жизнь была уже вне опасности. Мы приходили к нему каждый день – по пять, шесть, а то и больше человек, приносили цветы, фрукты, соки... Скоро он уже мог сидеть на койке и обслуживать себя левой рукою. Я написал под его диктовку письмо для Ларисы. Сергей хотел рассказать ей всю правду.
– Это жестоко, – сказал я, - неужели так обязательно об этом писать?
– От любимой у меня нет секретов, – возразил Серёга.
– Приедешь домой – будет время рассказать. А так – только лишний раз нервируешь близкого человека. Нет, брат, проси кого-нибудь другого. Я отказываюсь своими руками совершать эту экзекуцию!
– Ладно, не буду об этом, – согласился Сергей. – Ты прав, не стоит. Надо оставаться мужиком.
Меня поражал его неиссякаемый оптимизм. Он даже пробовал писать сам – левой рукой, но врачи сказали, что самое большее через месяц он сможет свободно писать правой. Приходили женщины, жёны наших специалистов, работающих в Кабуле, угощали домашней едой. Я, холостяк, даже слегка позавидовал. Через три недели Серёга вернулся в строй.
... Я лежал на больничной койке и ворочался. Теперь серьёзное ранение подстерегло и меня. Было душно. Мензурка крови вытекла – капелька за капелькой – вся. Перелилась в мой организм. Я наблюдал за этой капелью, и мне казалось, что последние капельки падают особенно медленно. Вошла сестричка – и быстро сменила капельницу, не говоря ни слова. Наверное, она просто прочувствовала моё состояние – и решила не отвлекать меня от нахлынувших воспоминаний. А, может быть, её ждали более тяжёлые больные, и она торопилась подольше пробыть возле них.
Капельки крови всё так же дружно падали вниз. В проколотой вене пощипывало. Я вспоминал прошлое, и совсем немножко – чтобы не сглазить – грезил о будущем. О настоящем будущем!