На расстоянии Альбина выглядит пугающе разгневанно, но при ближайшем рассмотрении я понимаю, что что-то не так. Я испытующе смотрю на возлюбленную шефа, восседая на нём верхом и дальше, и улавливаю в лице девушки какую-то издёвку. Нет, она реально ехидно улыбается и злорадно таращится на нас из-под своих нарощенных опахал. А я перестаю ржать и напрягаюсь всем телом, вдавливаясь в Костю сильнее, отчего он невольно замирает и следит за моей реакцией.
— В чём дело? — спрашивает шеф, беря меня незаметно за руку, чувствуя, как я окаменела.
— Она странно смотрит на нас. — мне не нравится взгляд, движения головы, оскальная ухмылка Альбины.
— А как ревнующая женщина должна смотреть на своего любимого, застав его с любовницей? — теперь уже смеётся Костя.
— Ну не так. — я теряюсь под взглядом силиконовой долины, и до меня доходит смысл сказанного шефом не сразу. — Чего? Застав любимого с любовницей? То есть ты меня в любовницы определил?! — я вскрикиваю, забыв напрочь про Альбину и залепляю Константину пощёчину, резко слезаю с него ровно в тот момент, когда...дрейфующая шхуна равняется с нами и злорадно цокает языком.
— Костик, милый, вот ты где? План сработал? — Альбина подмигивает Косте и лукаво улыбается мне, а я ничего не соображаю. Какой к едрёной фени план? Аркадьевич, что за дела?
— Альбина, это не то, что вы подумали. Мы с братом вспомнили детство и просто дурачились, увлеклись. — зачем-то оправдываюсь я.
— Илона, мне давно известно, что вы никакие с Костей — не родственники, можете не устраивать передо мной театр одного актёра. — силиконовая долина откровенно, нагло меня стебёт, а я задыхаюсь от возмущения и беспомощно смотрю на шефа.
— Как давно известно? — мне кажется, что солнце застилают тучи моего непонимания и обиды, что наш с Костей секрет перестал быть для Альбины секретом, а я как дура продолжала из себя изображать сестрицу.
— У нас с Костичкой доверительные отношения, мы ничего не скрываем друг от друга. А у вас, видимо, не всё так гладко, как вы смели надеяться.
— Константин...Аркадьевич, а что происходит?
— Илоночка, эмм… — шеф подбирает слова и явно собирается выкручиваться. А я… я не хочу, Костя, чтобы ты выкручивался, подбирал слова покрасивее, придумывал версию поправдоподобнее. Я смела надеяться, что у нас с тобой всё гладко?! Я — Илона Белозёрова, и у меня со всеми честные и гладкие отношения, либо хорошие, либо никакие.
— Можешь ничего не объяснять. Ты всё рассказал этой? Ты позволил своей силиконовой долине посмеяться надо мной? Значит, её ты знаешь меньше недели и доверяешь ей, а со мной ты трудишься рука об руку 3 года, и я не заслужила твоего доверия? За что ты выставил меня идиоткой? Хотел мне отомстить за все те спасения из моих злоключений? Так ты бы попросил меня встать перед тобой на колени и помолиться тебе за спасение моей грешной, никчёмной душенки.
— Я не вовремя, Костик? План пока не сработал?
— Нет, Альбиночка, ты очень, как никогда вовремя, так сказать, расставила между нами с шефом все точки над «и».
— Не похоже, Илоночка, что я пришлась кстати. Вы сердитесь, мне это не нравится.
— Я сержусь? Да я в ярости! — Костя стоит рядом, к его светлым льняным брюкам прилип мокрый песок тут и там, но он не отряхивает себя, а тянет ко мне руку. Я отодвигаюсь на шаг и отстраняюсь от его прикосновения, чувствую, как к глазам подступают слёзы. Я не хочу ничего слушать. Я не хочу ничего понимать. Мне больно. Мне Endец как морально плохо, будто в душу серную кислоту залили. Аркадьевич, чтоб тебе хорошо жилось и постанывалось без меня!
— Илона, давай поговорим спокойно, без истерик. Выключи эмоции, детка. — шеф чуть ли не умоляет меня, но он опоздал со своим признанием и с осуществлением какого-то там плана.
— Я не хочу разговаривать разговоры. Что толку с тобой разговаривать, если ты мне не доверяешь, нет, ты мне врёшь, а это куда хуже, чем не доверять. План у него был. Вот ничему тебя, Илона Юрьевна, жизнь не учит. — я закутываюсь в полотенце от холода, прячась от пронизывающего ветра, слёзы всё же выливаются, обжигая подпёкшиеся под Критским солнцем щёки.
— Это был шутливый план, Илонка, розыгрыш. — Костя робко улыбается и выглядит вымученно.
— Шутливый план? Розыгрыш? Аркадьевич, отчего же мне сейчас не смешно? — я смахиваю с лица слёзы, льющиеся одна за другой.
— Белозёрова, хватит дуться, я тебе сейчас всё объясню, и мы посмеёмся вместе.
— Ой, да что ты перед ней оправдываешься, Костя, сколько ты будешь унижаться? Вся эта поездка была для неё, а она просто неблагодарная и не оценит твои старания. — Альбина окидывает меня осуждающим взглядом с нотками презрения. Endец я ещё и виновата?! Вся поездка была для меня?! То есть вы там стонали от удовольствия, отдыхали душой и телом, потешались надо мной, а я неблагодарная?! Белозёрова, это...нонсенс какой-то!
— Альбин, замолкни, мы сами всё выясним. — шеф кривится и с надеждой ловит мой взгляд...потухший взгляд, он снова делает шаг ко мне, но я отступаю.
— Мы с тобой друг другу — не родственники и даже не друзья, потому что дружба основывается на доверии, и тем более не возлюбленные, мы лишь работаем вместе, поэтому я ничего выяснять с тобой не собираюсь.
— Илона, не руби с плеча, прошу. — шеф падает передо мной на колени.
— Твой план сработал — ты растоптал в зародыше мои светлые чувства к тебе. Видеть тебя до конца отпуска не желаю. И больше… — я набираю в грудь воздуха и вымученно выдыхаю, — НИКОГДА не называй меня деткой, Лавряшин. Увидимся в Москве.
Я разворачиваюсь и бегу со всех ног, бегу и плачу, плачу и бегу к отелю, медленно перебираю ногами от бессилия и безутешно рыдаю, пока не оказываюсь в своём номере и не падаю на кровать. Я забываюсь сном и просыпаюсь лишь глубокой ночью, вздрогнув, заслышав за стенкой до боли знакомые стоны. Не может быть! Костя! Я только угомонилась! Демон! Издеватель! Я смотрю на время на телефоне и начинаю нервно смеяться и...икать по старинке. 03:00?! Лавряшин, я посмотрю, твоя флейта играет по часам аккурат минута в минуту. Я продолжаю истерически хохотать и петь на весь отель.
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны
Выплывают расписные,
Стеньки Разина челны.
На переднем Стенька Разин,
С молодой сидит княжной, —
Свадьбу новую справляет,
Сам весёлый и хмельной...
Пока пою, судорожно собираю вещи по номеру, намереваясь утром поменять билеты и уехать в Москву раньше Кости. Часа два я блуждаю между своими платьишками, туфельками на шпильках, купальниками, кремами, украшениями, попивая новую подаренную отелем бутылку шампанского и закусывая бананами, вспомнив скабрезную шутку шефа: «У тебя явный талант, не думала его использовать?». Лавряшин, что ты за человек? Я даже обидеться нормально на тебя не могу! Вспоминаю твои пошлые шуточки и лыблюсь как дура. Вспоминаю твои губы на своей шее и таю, и безумно хочу вернуться на пляж в твои объятья и услышать Тук-тук-тук-тук-тук. Я не на шутку обиделась на Костю, на то, что он что-то делал за моей спиной, «разыгрывал» меня с какой-то Альбиной, рассказал ей, что мы не брат с сестрой, а я комедию ломала и стоны их выслушивала. Чёртовы стоны и стенания! Остановитесь, безумцы! Но больше всего меня огорчило и озадачило, что я обиделась на шефа больше, чем на несостоявшегося жениха и изменника Вааааалика или на озабоченного и сумасшедшего оратора Влада. И с ужасом, в панике осознала, что меня отношение Кости и его ложь задели, ранили моё девичье сердце как никогда ранее. И это могло означать только одно!
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнём оживлено.
Давно её воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Лавряшин! Сорвался с губ моих блаженный стон!
Я изрядно напилась и напелась, пока искала билеты до Москвы. Ох я и пела, и пела, и, чем громче я пела, тем громче стонали за стенкой Костя и Альбина. В какой-то момент я дико заржала, потому что мне показалось, что мы соревнуемся, кто из нас громче: я пою или они стонут. Бедные отдыхающие отеля! Своим нетрезвым умом я никак не могла взять в толк, почему авиакомпания на даёт поменять мне билет на ближайшую дату вылета, мне и в голову не могло прийти, что шеф сэкономит на моём отдыхе и возьмёт невозвратные билеты. Лавряшин, жмот! Экономить на своей любимой Илоночке...как можно, ну как можно? Любимый, Лавряшечкин, Лавренюшечкин, Лавряшечка. Гад! Сволочь! Изменник! Развратник! Перестань стонать! Прекрати эту демонстрацию довольствий и похоти! Я, может, тоже хочу к тебе туда...и вместе с тобой в унисон стонать, и чтобы наши сердечки в такт стучали: тук-тук-туууууууууук-тук! Эх! Придётся самой покупать себе новые билеты, ты меня, Лаврентий Константинович, Константин Аркадьевич, вынудил или принудил!
Меж нами памяти туман,
Ты как во сне, ты как во сне.
Наверное, только дельтаплан
Поможет мне, поможет мне.
Наивно это и смешно,
Но так легко моим плечам.
Уже зовет меня в полет
Мой дельтаплан, мой дельтаплан.
Вот я надену два крыла
И ближе ты, и ближе ты.
Меня любовь оторвала
От суеты, от суеты.
Белозёрова, какая любовь?! Какой дельтаплан?! Надо переписать текст, а мотив и музыку оставить!
Уволюсь я, Лавряшин от тебя.
Ты до греха довёл меня.
Я в снах своих мечтаю о руках твоих,
Таких могучих, крепких и мужских.
Сомкнулись губы наши в поцелуе.
А я опять, а опять тебя рисую
В своих мечтах.
Прошу, Аркадьевич, оставь меня,
Изыди вон из моих снов, из моих грёз.
Лавряшин, прочь.
Всё не всерьёз.
На Крите манишь ты меня как солнца свет.
А ведь в Москве любовь сойдёт на нет,
Пройдёт дурман любви моей, любви моей.
«Ведь всё со мной не всерьёз?», — задавалась я в 1000-й раз вопросом, пьянея своей увесистой тушкой, строки на сайте авиакомпании расплывались, разъезжались, сходились и вовсе исчезли.