Я проснулась с дикой головной болью, судя по отвратительным, обширным и глубинным ощущениям боли, боль пульсировала по всему периметру моей светлой головушки вплоть до мозга, который временами-таки давал мне знать о своём присутствии. Неистово хотелось пить, и я хватала ртом воздух, как выброшенная на сушу рыбка...рыбёшка...рыбища. Илона Юрьевна, где мы? Кто мы? Что мы? Мы воскресли?
— Выпей, Белозёрова, легче станет. — откуда-то извне донёсся голос Аркадьевича.
— Костя? — я приоткрыла один глаз, восстанавливая сознание и зрение, заметила, как ко мне тянется рука Кости со стаканом с какой-то шипучей жидкостью.
— Кто же ещё? Твой родненький шеф.
— Мы же не? — я зачем-то заглянула под одеяло. Фухххх, одета! Отхлебнула шипящую жидкость, поморщилась.
— Не что? — злорадно усмехнулся Костя.
— Ну ничего такого мы не делали? Почему ты у меня?
— Потому что, Илоночка, меньше надо пить.
— Блиииин. Блиииинский. Я вообще ничего не помню, Костичка. Что вчера было-то? Я помню, как мы с тобой танцевали, а потом эти двое пришли и помешали нам. Всё.
— И чем это эти нам помешали, Белозёрова?
— Ну как же? Эммм, — я натянула на голову одеяло, прячась под ним от позора.
— Вылезай, пьянь, одеяло тебя не спасёт. — и шеф полез под одеяло, щекоча меня.
— Аркадьевич, нет, нельзя, перестань, — я извивалась от щекоток Кости и смеялась как безумная.
— Это меньшее наказание, на которое я способен, а то бы всыпал тебе по первое число.
— За какие грехи такие, позволь узнать? — я вылезла из-под одеяла и насторожилась. Илона, Илона, дожила до предпенсионного возраста, а пить не научилась! Похоже, Костик снова тебя от чего-то спас. Знать бы, от чего.
— Я вчера вместо того, чтобы отдыхать в кои-то веки, резвиться с Альбиной и устраивать свою личную жизнь, как ты не раз мне советовала, приводил тебя в чувства.
— Я снова тебе помешала, шеф? Аркадьевич, я ведь даже извиниться не могу, потому что в памяти пробелище и провалище. — я невинно улыбнулась, а шеф привычно закатил глаза.
— И за что мне такое наказание.
— Это же сколько я должна была выпить, чтобы забыться и напиться или напиться и забыться? — я поразилась сама себе.
— Перемена мест слагаемых в твоём случае, Илона Юрьевна, сути не меняет. Но я задаюсь тем же вопросом, как ты могла так нажраться? Ведь в отеле алкоголь-то весь разбавленный, да и ты — диваха, увесистая, тебе, чтобы напиться, надо в свою тушку влить немало алкоголя.
— Лавряшин, это кто увесистая диваха, я??? — я лягнула его своей длинной, шикарной ножкой, а он перехватил её и начал мне щекотать пятку, и я снова от души рассмеялась.
— Мы уже шли с Альбиной к...ко мне в номер, — Костя посерьёзнел, — когда ты дёрнула мою девушку за юбку и заверещала: «Не пущу! Моя флейта! Отдай казённое имущество!».
— Чего? — обалдела я.
— Того. — шеф говорил без тени улыбки на лице, строго, раздосадованно и разочарованно. — Такой мне облом обломович устроила, Илона! Альбина обиделась на меня и фыркнула: «Странные у вас отношения, будто вы не брат с сестрой.». А ты продолжала буйствовать: «Моя флейта, моя. Я на ней играть буду. Это я детка. А ты силиконовая долинишна.». Я мог бы постанывать от удовольствия, а в итоге пол ночи слушал твои постанывания и проверял, не вывернуло ли тебя.
— Endец какой-то!
— Это уже, Белозёрова, не endец, а кое-что другое в рифму, сказать?
— Н-не надо. А где Григорий? — моё спутанное полутрезвое или полупьяное сознание не верило в действительность происходящего и услышанного от Кости. Какая такая моя флейта? Какая силиконовая долинишна? Почему меня вчера так унесло? Куда смотрел мой ухажёр? Белозёрова, что ты за человек такой?
— Понятия не имею. Вы ушли из бара вдвоём, непонятно, кто из вас кого тащил и провожал. Твой Григорий тоже был знатно пьян. А потом я поднялся к себе в номер и увидел, что дверь в твой приоткрыта, заглянул, смотрю, ты лежишь около кровати и стонешь не от удовольствия, и явно собираешься с ковролином поделиться выпитым за вечер. Мы с тобой пошли в душ, охладили и умыли тебя, переодели в спальную одежду и уложили, так я и просидел возле тебя, пока сам не вырубился.
— Мне надо позвонить. — я быстро протрезвела.
— Григорию?
— Какому Григорию? Альбине. — я бодренько встала с кровати и принялась искать, что же мне можно одеть.
— Зачем?
— Чтобы извиниться и вернуть ей флейту...казённое, преступным пьяным умыслом приватизированное себе, имущество, надобно вернуть законному владельцу, то бишь твоей возлюбленной. — я озорно подмигнула шефу. — А я...я собираю вещи и возвращаюсь в Москву, чтобы не мешать тебе нормально резвиться и постанывать от удовольствия. — вдруг договорилась сама с собой.
— Илона, что ты несёшь?
— Ах да, вернусь в Москву и уволюсь, и уйду от тебя. Тебе надоело меня спасать. Мне надоело, что тебе надоело меня спасать. — я говорила, говорила и пыталась натянуть на себя шорты, но попытка оказалась неудачной, и я неуклюже начала падать, а Костя меня поймал и усадил себе на колени.
— Эй, ты чего разошлась-то? — я попробовала вырваться, но шеф прижал меня крепко и прошептал на ухо. — Тихо, детка, всё хорошо. Я рядом. Что было, то прошло. И ничего ты мне не мешаешь. Всё даже к лучшему.
— Я всё ещё детка?
— Конечно.
— Твоя? — я захныкала.
— Разумеется. — я почувствовала на своей шее горячее дыхание Кости, а его рука скользнула мне под майку на живот, поднимаясь выше. Я непроизвольно вжалась в шефа и выгнулась, обернулась на него и встретилась своими губами с его. И в дверь моего номера настойчиво заколотили.
— Ты кого-то ждёшь? — шёпотом спросил Костя.
— Ага, Григория с флейтой.
— Белозёрова?! — шеф пригрозил мне пальцем и отпустил от себя.
— Лавряшин?! — я показала ему язык и пошла открывать.
— Альбина? — я обескураженно посмотрела на...девушку Аркадьевича.
— Именно, Альбина — силиконовая долина. — зло повторили накаченные губёшки мои же словечки. Илона Юрьевна, да ты — поэтесса. Ведь звучит, Альбина — силиконовая долина?! Лучше и не скажешь. Стоп. Говоришь, Константин Аркадьевич, я твоей личной жизни Endец устроила? Сейчас мы это дело поправим. Сам напросился. Хотел стонать постанывать — будет тебе в лучшем виде. Я — Илона Белозёрова — круче, чем телевизионная сваха, круче, чем Дом-2 и виагра.
— Альбиночка, девочка, что вы меня слушали? Я — старая, завистливая и неудовлетворённая кляча и увесистая диваха, вон брат не даст соврать. — я многозначительно посмотрела на Костю, залитого краской. А нечего было переходить на личности, шеф. И вообще как ты мог меня — Илоночку — милашку и почти стройняшку назвать УВЕСИСТОЙ ДИВАХОЙ? Видите ли, мне надо тонну выжрать, вылакать, выпить, чтобы захмелеть.
— Ой, Илоночка, да вы в самом соку. Просто вам пока не встретился ваш возлюбленный. А силиконовая долина-то мягко стелет. Умничка, девочка, далеко пойдёшь. Косте тоже можешь по ушам ездить, он любит питаться лапшой быстрого приготовления. Мои мысли то и дело вращались вокруг шефа и его отношений с Альбиной, досаждая мне и нервируя, потому что...я испытала нечто...напоминающее Ревность. Белозёрова, твою ж дивизию налево и направо, ты ополоумела — ревнуешь Аркадьевича?! НЕТ! НЕТ и НЕТ!
— Вы не представляете, как меня тронули, — я закрыла ладонями лицо, наигранно всхлипывая, — а вот Костя так не считает, нет-нет да и намекает мне на увядающую красоту и одинокую старость с кошками.
— Костя, дорогой, — татуированно-нарощенные-напамаженные широкие брови Альбины сошлись на переносице с укором, — тебе следует быть с сестрой деликатнее, не задевать её чувства и не принижать достоинство.
— Принизишь там, как же, — саркастически ощерился шеф, что заметила только я.
— Альбина, понимаете, я… — я сделала театральную паузу и с рыданием продолжила, — я позавидовала вашей молодости, красоте, возможностям. Вон все мужчины при виде вас шеи себе сворачивают. А я? Подцепила какого-то Григория командировочного, а он меня споил и слился. Ой, милая, ты прости меня, что я вам вечер испортила. Не виноватая я, он сам пришёл!
— Как слился? Кто сам пришёл? — нарощенные ресницы взволнованно захлопали, а Аркадьевич ухмыльнуся и закашлялся.
— Спился и слился. Эх. — я грустно вздохнула, вложив во вздох всю вселенскую тоску и печаль, и...Альбина прониклась сочувствием, подошла и обняла меня. Ты ж, моя маленькая силиконовая наивная долинушка! Ути-пути! Я показала шефу большой палец, но его лицо отчего-то не отражало мою радость, что я налаживаю их с Альбиной личную жизнь.
— Илоночка, мне так жаль. А я вчера разобиделась и ушла. А у тебя вон чё. А он чё? А ты теперь чё?
Чё-чё? Альбина, блин, через плечо. Господи, они ЕГЭ тоже через Чё сдают?!
— Да ничё. — ответила я, пересиливая себя и коверкая русский, нормальный язык. — И у Костички из-за меня теперь ничё-ничегошеньки. Скажу по секрету, мы всю ночь говорили с братом о тебе.
— Правда-правда? — накаченные губы с трудом растянулись в улыбке. Жуткое зрелище. Она их растягивает, а они обратно стягиваются и так трясутся, будто желешки вместе губёшек.
— Костик, скажи. Чего притих? Братец тушуется перед тобой из-за чувства вины. Дело в том, — как бы шёпотом таинственно сказала я, — у Константина давно не было отношений с женщинами, и он разучился с ними обращаться, и ты — первая женщина за много лет, пленившая его сердце.
— Ахххх, — воодушевилась Альбина, — не может быть.
— Ещё как может. Миритесь, дети мои, миритесь, целуйтесь, обнимайтесь. А тётушке Илоне надобно похмелиться. — я пододвинула Альбину к Косте, и он, явно, нехотя, принял её в свои объятья. Ну? Давай начинай стонать от удовольствия. Чего ты? Прижмись к ней своей прижмой. А я пошла на пляж мозги проветрить и пыл остудить. Я продолжала ощущать тепло рук шефа на своём теле...в который раз за последнее время...что меня категорически не устраивало. Моё тело как-то стало неправильно реагировать на Аркадьевича, и с этим срочно надо было что-то делать. Рассекая лазурные волны Критского моря и нежась под умиротворяющими лучами греческого солнца, я не придумала ничего лучше, чем дистанцироваться от шефа и его силиконовой возлюбленной. Вечером я отказалась с ними ужинать за одним столиком, когда они меня пригласили.
— Милуйтесь, голубки, милуйтесь. — улыбнулась я ободряюще, хотя на душе скребли те самые пресловутые кошки...скребли, гадили на незримую, вымощенную тропинку моего вечного оптимизма и закапывали что-то светлое внутри меня.
— Но, Илона? — возмутился Аркадьевич.
— Илоночка, составьте нам компанию, с вами так весело. — промурлыкала Альбиночка, поглаживая Костю по руке и убеждая меня в правильности принятого мной решения — уйти в тень и не отсвечивать. Весело со мной? А то, обхохочешься. Как там говорят? Хорошо там, где мы есть, а где нас нет, просто праздник какой-то? Или наоборот.
— Детки, веселитесь без меня, тётушка Илона устала что-то, хочет где-нибудь бросить свои стареющие кости и отдохнуть в тишине, подальше от посторонних глаз. — и я ушла, выбрав столик так, чтобы мы с этой влюблённой парочкой не видели друг друга, а после ужина сразу отправилась к себе в номер и выключила свет, не то, чтобы я думала, будто Костя и Альбина станут меня искать, но...почему-то сделала вид, что или сплю, или меня нет. На удивление я уснула быстро и… Лавряшин, чтоб тебя! Чтоб вас! Что она стонет или воет как Иерихонская труба! Да, Матерь божья! Я посмотрела на время на телефоне. Снова-здорово? 03:00 ночи? Опять? У вас там расписание что ли? Костя, уши бы мои твои стенания-стонания не слышали! Старый пердун-ловелас, недоделанный! Илоночка Юрьевна, тихо-тихо, успокойся, выдохни. Я уговаривала себя остыть, порадоваться за шефа, но распалялась всё больше и больше. Я счас выдохну. Я так выдохну, что им мало не покажется. Ревную я его, размечтался. Лавряшин!!! Стоны стихли, а я сидела на кровати и сотрясалась от холода, хотя в номере да и вообще на Крите стояла тёплая ночь, а воздух был пронизан духотой.
На четвёртый день Альбина с Костей собрались покататься на катере и дружелюбно позвали меня. Они меня рьяно уговаривали, и я сделала вид, что согласилась составить им компанию, но, как только катер отплыл, спрыгнула в море и, смеясь, помахала влюблённым ручкой и потопала в шлёпках по воде обратно к отелю. Весь день я наслаждалась единением с природой, морем и… тишиной. Только рискните здоровьем повторить мне ночью свой концерт. Я — Илона Белозёрова — диваха не только увесистая, но и решительная, могу флейту-то и скрутить в бараний рог, в клавиши скатать. Но до вечера мы с шефом и его силиконовой долиной не встретились, за ужином я их не видела, поэтому вечерняя трапеза у меня прошла уединенно, смиренно и гармонично. После ужина я решила восхититься красотами Критского заката и отправилась погулять по берегу моря. И тут… Но сейчас же не 03:00?! Голубки мои, голубочки, вы выбиваетесь из графика. На пляже? В песке? Константин Аркадьевич, как негигиенично. Шеф, эта Альбина утащила вас на самое дно...днище прелюбодеяния. Фу, Белозёрова, фу, завидовать плохо, ревновать тем более. И что ты там пытаешься разглядеть впотьмах? По стонам и воплям же слышно и ясно — это они! Я со всех ног бросилась бежать подальше от моря, стонов, пытаясь унять разбушевавшийся шторм в душе. Эмоции на Крите взяли верх над моим благоразумием и ни в какую не отдавали бразды правления. Возможно, если бы вернулся Григорий, оставивший меня и растворившийся бесследно в пространстве и времени, и я бы проводила приятно время с ним, я бы переключила своё внимание с личной жизни Кости, расцветающей и благоухающей, на свою собственную. Но если бы — наклонение, сослагательное и сомнительное.
На пятый день я проснулась ни свет ни заря, небо заволокло тучами, а мне вдруг безудержно захотелось искупаться в прохладном, утреннем море. Подойдя к кромке воды, я услышала на ломаном русском от сотрудника отеля предупреждение.
— Леди не стоит плавать, шторм. Ох, добрый человек, знал бы ты, как меня сейчас штормит. Что, Илона-Афродита, покорим пену морскую?
— Кому суждено сгореть, тот в воде не утонет. — ответила я недоумевающему греку и звонко запела от души, забегая в море.
Ла-ла-лэ-ла ла-ла-ла-ла-ла-лэй
В море ветер, в море буря,
В море воют ураганы.
В синем море тонут лодки
И большие корабли.
Корабли на дно уходят
С якорями, с парусами.
На морской песок роняя
Золотые сундуки,
Золотые сундуки.
Я не чувствовала холода и всплеска волн, мне было хорошо. Море нежно окутывало меня и усмиряло, мои эмоции обрели желанный штиль, и на берег я уже вышла обновлённая, отдохнувшая, посвежевшая и в приподнятом настроении. Но, едва коснувшись мокрыми ногами песка, я оказалась завёрнута в отельное белое большое полотенце Костей, отчего над моим настроением снова сгустились тучи, и даже сверкнула молния.
— Господи, Лавряшин, что за наказание? Что ты здесь делаешь?
— Да вот, Белозёрова, решил полюбоваться, как ты топишься. — шеф был не в духе и будто журил меня.
— Я не топилась, дорогой шеф. — я укуталась в полотенце, сообразив, что мне и правда как-то холодновато, по телу побежали мурашки туда-сюда, туда-сюда. Да что же тебе не отдыхается-то без меня, Аркадьевич? Я тебе все условия создала, чтобы ты отдыхал себе, постанывал от удовольствий и добра наживал. Илона Юрьевна, шлёпки в зубы и бегом в номер, нечего с ЭТИМ разглагольствовать, на работе наговориться успеете.
— Дорогой шеф, — передразнил меня Костя. — Тебе же чётко и ясно сказали: на море шторм. Ты какого фига поплыла? Судьбу испытать хотела? По приключениям соскучилась? А, если бы я не пошёл тебя искать и не увидел, что ты там рассекаешь волны на спине. Ихтиандриха, блин.
— Нашёл? Увидел? Молодец. Можешь возвращаться туда, откуда пришёл. А я, если и захочу, пойду и утоплюсь, и твоего благословения не спрошу.
— Илона, ты невыносима. — шеф разозлился и заходил вокруг меня.
— А меня не надо никуда выносить. Всё, мне надоело слушать твои причитания, я пошла.
— Куда? — забеспокоился Аркадьевич.
— Топиться из-за неразделённой любви. — я сняла с себя полотенце и отдала шефу, но он потащил меня за полотенце к себе.
— Неразделённой любви...к кому? — на полном серьёзе спросил шеф.
— К вам, Константин Аркадьевич. — ни с того ни с сего выпалила я, но сказанного было не вернуть.
Костя изменился в лице, побледнел, покраснел, снова побледнел, помрачнел, схватился за сердце и расплылся в довольной улыбке.
— Ты чего лыбишься, Лавряшин? Не обольщайся, я пошутила.
— Как пошутила? — обиженно пролепетал Костик.
— А немного ли тебе одному внимания и любовий? Альбина, я?
— Не-а, в самый раз.
— Обойдёшься, Костя. — я показала шефу язык и побежала вдоль берега от него, а он пустился мне вдогонку.
Я бежала, не оглядываясь назад и периодически проваливаясь в песок, но, не останавливалась, море взрывалось вокруг брызгами, а Костя бежал за мной, что-то мне кричал, но его приглушал шум прибоя. Я выдохлась, спортсменка из меня так себе, остановилась на секунду, чтобы сделать передышку, но шеф налетел на меня и повалил на песок, прижимая своим холодным, мокрым телом. Я услышала, как тогда в самолёте биение его сердца Тук-тук-тук-тук-тук Тахикардия? Если у тебя, Костик, пульсник зашкаливает после недолгой пробежки, то как же ты тогда с Альбиной своей силиконовой долиной предаёшься любовным утехам? Там пади у тебя уже давно должно было сердце остановиться. А Костя будто прочитал мои мысли и заулыбался.
— Слышишь, как бьётся? Это моё сердце на тебя реагирует. — он провёл ладонью по моим растрепавшимся волосам и посмотрел мне в глаза с… НЕ МОЖЕТ БЫТЬ?! Его серо-зелёные глаза лучились любовью?! Илона Юрьевна, да у вас белая горячка не иначе. Вон взгляды всякие мерещатся, коих нет и быть не может. Или может, Белозёрова. По телу разлилась приятная истома тепла и...нежности, чтобы не выдать себя, я попробовала вырваться из-под туши шефа, но он придавил меня сильнее и прижал мои руки крепко к земле. А на песке-то ничего — приятненько лежать и вполне гигиенично. Белозёрова, что за помыслы скверные?
— Пусти, — застонала предательски я, выдавая, как мне хорошо.
— Лежать бояться, — прохрипел он и коснулся губами мочки моего уха, а я покрылась мурашками ещё больше и задрожала.
— Ишь ты раскомандовался, слезай с меня. Я замёрзла.
— Я согрею, детка. — шеф поцеловал мою шею, обжигая щетиной своих губ, а я непроизвольно, резко обхватила его за спину и притянула к себе. Но, когда Костя начал целовать меня дальше, опускаясь ниже к груди, я его с силой толкнула и сверкнула глазами.
— Хватит, Аркадьевич, хватит. Это всё неправильно. Нам нельзя. — моё сердце больно сжалось, ибо я говорила вразрез со своими истинными чувствами.
— Но почему, Илона?! — Костя стукнул кулаком об песок и напряжённо сел рядом со мной, продолжая держать меня за руку.
— Да много, почему, мне все перечислить? — моему возмущению не было предела, а тело требовало вернуть ласки шефа. Но я смогла вовремя остановиться и протрезветь мысленно, выйти из этого опьянения...Костей. Белозёрова, Белозёрова, в кои-то веки забрезжила надежда на Happy End, а ты бежишь, сама бежишь и гонишь шефа...желаешь его, мечтаешь о нём, к Альбине ревнуешь и гонишь. Вот именно, Илона Юрьевна, у Аркадьевича есть АЛЬБИНА, и по ночам она играет на его флейте, и к тебе он особо не рвётся, не пишет, не звонит, не интересуется твоими делами, он ведь не из-за тебя разволновался, что ты утонешь, а что ему опять придётся решать твои проблемы и ломать себе голову, как выловить твоё утопленное тело, затем вернуть его на родину, организовывать твои поминки. Тьфу-тьфу-тьфу, прости Господи. А ты повелась, расплылась от удовольствия, поверила, что у вас...взаимные чувства. А он! А ты! Белозёрова, тебе 34 года, а ты сопли на кулак наматываешь?! Ну-ка соберись, шпильки обула и поцокала счастливая в рассвет подальше от Лавряшина.
— Хотелось бы послушать, какие такие «но» взбрели в твою очаровательную, блондинистую головушку.
— Во-первых, ты сам в самолёте сказал, что мы с тобой летим отдыхать как старые друзья. Мы — друзья, понимаешь?
— Илона, ты намеренно переворачиваешь мои слова. — насупился Костя. — Но коли начала, продолжай.
— Во-вторых, ты...вы — мой начальник, а я — ваша...твоя подчинённая. Мы априори не можем быть…
— Вместе? Ты хотела сказать, мы не можем быть вместе?
— Ну… Эммм…
— Не нравятся мне твои междометья. И во-первых с во-вторых не нравятся. Неубедительно. Так почему мы не можем быть вместе?
— Да потому что у тебя, Аркадьевич, есть возлюбленная, с которой ты вместе вдоль и поперёк, а я сбоку припёка. Тебе ведь классно с Альбиной, чего ты ко мне-то льнёшь? Во-первых с во-вторых ему мои не нравятся.
— Белозёрова, посмотри на меня, — шеф взял меня нежно за подбородок и привлёк к себе, — неужели ты не видишь? Лавряшин, демон-обольститель, блин. Не рви мне душу. Не сыпь мне соль на рану. Что там ещё? Да я вся горю и рвусь душой и телом к тебе в объятья. Посмотри на меня, посмотри. Чего смотреть? Вот утихомирятся наши с тобой эстрогены и тестостероны, гармончики мои обретут гармонию, и пожелаем, тьфу ты, пожалеем мы о том, что сделали. А если не сделаем, что пожелали, пожалеем. Endец мать его матерей мать. Тупик. Как там у Владимира Семёновича?
Уходим под воду
В нейтральной воде.
Мы можем по году
Плевать на погоду,
А если накроют —
Локаторы взвоют
О нашей беде.Спасите наши души!
Мы бредим от удушья.
Спасите наши души!
Спешите к нам!
Услышьте нас на суше —
Наш SOS всё глуше,
глуше…
Вот и мне хотелось кричать, бросаться песком, наброситься на Костю, зарыться в его влажные, растрепавшиеся тёмно-каштановые с проседью волосы, поцеловать его тонкие, солёные губы. Но вместо этого я съехидничала.
— Вижу, Костичка, тёмные круги у тебя под глазами и морщины глубокие. Но это и неудивительно. Ты же ночами в старателя-флейтиста играешь? Альбиночка тебе продыху не даёт. Ты у неё спроси патчи от отёков и морщин, я сама такими спасаюсь. Если у твоей зазнобы патчей нет, я тебе свои дам.
— Илонка! Какие на хрен патчи?! Какая зазноба?! Какой флейтист?! — в бешенстве закричал шеф и затряс меня за плечи.
— Лавряшин, полегче, ты меня сломаешь. — я попыталась сделать хорошую мину при плохой игре и улыбнуться, но вышло неубедительно, но Костя ослабил хватку. Я воспользовалась моментом и начала вставать, но мой любимый шеф сориентировался и повалил меня на себя, падая сам на спину. Мы оказались с ним непозволительно близко. Наши сердца отбивали в унисон Тук-тук-тук-тук-тук Не знала, что тахикардия передаётся воздушно-капельным путём. Я чувствовала под собой обжигающее, крепкое тело шефа, распаляясь сама и уплывая в долину неги. Моё сознание уносило бушующими морскими волнами.
— А теперь видишь? — Костя потянулся ко мне губами, лихорадочно поглаживая мою спину. Ииии! Святые угодники, как же ж вы вовремя! Илона, Илона, любительница приключений! Вот чуяла же я своей чуйкой, своей пятой точечкой что-то неладное. Вот тебе и обещанный шторм.
— Вижу справа по курсу дрейфующую шхуну. Верстать всех наверх, поднять паруса.
— Белозёрова? Какая, прости Господи, шхуна.
— Та самая из силиконовой долины. Мне кажется, она не в духе. Братец, милый, нам с тобой Endец! — я села на Костю, замахала руками и принялась гоготать как умалишённая, поймав обалдевший взгляд шефа. — Только не поворачивай голову, — я заметила, что шеф засуетился, — спокойно, без резких движений. Смейся, ё-маё, сделай вид, что нам неимоверно весело.
— Обхохочешься, сестрёнка. — сердце Кости перестало отбивать Тук-тук-тук-тук-тук и будто остановилось. Эй, Аркадьевич, у тебя неправильная реакция на стресс, чего это там твоё сердце замерло? Не пугай меня, я тоже против идеи перевозки трупов через воздушные приграничные пространства. Альбина, чтоб тебя! Илона Юрьевна, а ведь счастье было так возможно!
— Нас сейчас снесёт волной цунами. Альбиночка в гневе. Полундра! Спасайся кто может!