Аглая. Повесть. Часть 10.
Все части повести здесь
За проведённые в больнице дни Аглая очень много думала – ей важно было сейчас, а не когда-то там, переосмыслить свою жизнь. Как же всё-таки отличалась жизнь в городе от той, что она привыкла видеть в деревне!
В деревне все женщины погружены в работу, домашние обязанности, в рождение детей. Они озабочены тем, как бы повкуснее и посытнее накормить мужа и детей, как бы помочь родителям и свёкрам, вовремя собрать урожай, успеть наделать к зиме заготовок. В общем, всё для кого-то, но только не для себя. В их деревне тем более – женщина, когда выходит замуж и создаёт семью, перестаёт себе принадлежать.
Здесь же, в городе, всё по-другому. Вот Наташа, например, замуж не спешила, когда Аглая спросила её, почему, та с удивлением ответила:
-А зачем мне так рано замуж? Нужно сначала на ноги встать, для себя пожить, нормального парня найти, а уже потом можно и семью создавать. Я ведь хочу в институт ещё поступить, учиться, меня наша директор на технолога лёгкой промышленности отправляет. Повезёт – останусь потом в этом городе, вернусь на наш же комбинат, да и всё. Ну, а если нет – тогда куда-нибудь по распределению отправят, тоже неплохо.
Аглая и не мечтала о таком – ей бы хоть в городе закрепиться, да работу найти, вот и всё. О большем пока мечтать не приходилось. Да и кто из их деревни вот так «вырвался»? Иван вон всё мечтал в город уехать, мир посмотреть. Но теперь, после всех этих событий, останется он, наверное, в деревне.
Из знакомой молодёжи…. Не помнит она тех, кто смог бы и в город переехать, и ВУЗ закончить. Были, правда, те, кто срывался из-под родительской опеки и уезжал в город, но это были парни, и больше их никто не видел, ничего про них не знали – родители с такими поступали жёстко – ушёл убёгом, против родительского благословения – можешь на глаза больше не показываться.
Наташу же очень поразили традиции их старообрядчества, особенно по отношению к женщинам. Когда она узнала, что стараются девок из семьи сплавить побыстрее, мол, лишний рот, особенно, если детей много, то очень надолго задумалась, а потом спросила Аглаю:
-И что же? Замуж могут за нелюбимого отдать?
-Чаще всего так и отдают – ответила ей Аглая – подошёл девке возраст замуж идти – отдадут и за косого, и за хромого, и за нелюбимого. Стараются, конечно, семью позажиточнее выбрать, чтобы девка горя не знала, но получается всяко разно, Наташа. Так и будешь потом за нелюбимым жить. Но у нас любят говорить: «Стерпится – слюбится». Потому и живут, и детей от их рожают.
-Но это же… Средневековье какое-то! – возмутилась Наташа – как так жить, Аглая?! Это же – насилие? Над человеком.
-У нас, Наташка, баба – не человек – грустно усмехнулась Аглая – я только сейчас начала это понимать, а раньше, пока Ивана любила, думала, вот вернётся он из армии, поженимся, и ничего мне не надо будет, буду рожать ему детей, смотреть за домом и любить его, всю жизнь, до бесконечности, Наташа.
-Разве сейчас не любишь ты его?
-Люблю – Аглая склонила своё зардевшееся, покрытое румянцем, личико – люблю, только толку. Никогда нам вместе не быть, никогда Иван себя не опорочит связью с бесчестной девкой, потерявшей самое дорогое. Ведь он… такой… У него репутация безупречная в деревне. А я – кто?
-А не плевать ли тебе, Аглаюшка, на мнение других? – вызывающе заметила Наташа – кому что не нравится – пусть идут восвояси. Это твоя жизнь. Я бы на твоём месте всё Ивану рассказала, написала бы ему письмо…
-Нет, Наташа. Это ничего не изменит. И не женится он на мне, хотя бы потому, что родители ему благословения своего не дадут, а супротив них он не пойдёт.
-Господи! – вздохнула подруга – ну просто прошлый век какой-то! Это же бред, Глашка! Ну как так можно жить?!
-Вот так оно в нашей деревне, Наташа, да и в окрестных тоже, где староверы живут. Там до сих пор-то врачам не верят, а ты про цивилизацию, образование… Не скоро туда ещё свободные взгляды доберутся. Вот Стеше, моей подруге, повезло – они со Степаном всегда вместе были, так что тут родители их даже другие варианты не рассматривали.
С тех пор, как узнала Аглая от Стеши о том, что отец на улице замёрз, она стала думать и об этом. Видать, это и есть та самая кара, про которую ей постоянно твердит Наташка. А что должна чувствовать она, Аглая? Она и сама не знала. Прислушивалась к себе и вдруг с каким-то страхом обнаружила, что внутри поселилось чувство злорадства – вот и правильно, вот и расплата тебе за грехи твои, папенька!
Но ведь не хотела она, чтобы подобное затмевало её душу! Хотела остаться добрым человеком, несмотря на всю ту боль, что причинили ей близкие. А с другой стороны, думалось, как же можно оставаться доброй, когда вокруг тебя стая волков…
Простить всё родителю своему? Нет-нет, не простит она, и в деревню свою больше не вернётся – к постылому и нелюбимому мужу. Права Наташа – пусть живут, как знают, по-своему. Всё, что они сотворили – это их грехи, им их и отмаливать, а не ей, Аглае. У неё теперь одна забота – строить как-то свою жизнь дальше.
Наташка в больнице назаводила себе кучу подружек из медсестёр, и теперь иногда, особенно во время сонного часа, сбегала поговорить к ним то на один этаж, то на другой. Звала с собой и Аглаю, но у той было лишь одно желание – хорошенько выспаться. Она, казалось, никогда столько не спала, сколько сейчас. И ночью, и днём, во время сонного часа, да умудрялась ещё к вечеру, к закату, подремать часик-другой.
Наташа смеялась над ней:
-Ну, ты и соня! Никогда не видела, чтобы человек столько спал!
Аглая же послушно выполняла все рекомендации врача и медсестёр, а потому и спала много, словно нагоняла эту потребность в сне за всю свою небольшую ещё жизнь. С удивлением она вдруг обнаружила, что ей хорошо и спокойно здесь, в этой больнице, она практически счастлива, если это можно так назвать. Она даже смирилась с тем, что сказал ей врач, мудрая не по годам Наташка то и дело повторяла ей:
-Что случилось – то уже случилось, Аглая. Ты всё равно прошлое не вернёшь, смысл плакать об этом. Теперь надо тебе думать, как свою жизнь дальше строить. А ребёнка можно и из детдома взять – после войны вон, всё переполнено, и всем хочется ласки материнской и любви. Так что не переживай, подружка – быть тебе ещё матерью!
Её бодрый голос и весёлая улыбка всегда поднимали Аглае настроение.
Единственное, что её мучило иногда – отношение окружающих. Ей казалось, что все вокруг осуждают её, что смотрят на неё, как на прокажённую, так, как смотрели в деревне. И хотя остальные соседки по палате с удовольствием тоже разговаривали с ней, улыбались, предлагали свою помощь и еду, когда их навещали близкие, Аглае было не по себе. Ей хотелось знать, что думает о ней медицинский персонал, и вот как-то раз, когда старенькая нянечка тётя Катя принесла завтрак, она вдруг схватила женщину за рукав и спросила:
-Тётя Катя… Вы меня… осуждаете, да?
Та посмотрела на неё так, словно сначала не поняла¸ о чём речь, а потом рассмеялась:
-Да нечто мы тут боги, осуждать кого? У всех своя жизнь, девка! Здесь врачам и сёстрам некогда осуждениям предаваться – они лечить обязаны, а мы за вами, значится, ходить. Да и кто тебя осуждать будет и за что? Не бери в голову. Тебе о выздоровлении думать надо, а не о том, кто тебя осуждает, а кто нет. Не ешь себя поедом…
И Аглая вроде успокоилась.
В этот день Наташка поднялась этажом выше, в хирургию. Был сончас, и она осторожно пробралась в медсёстринскую к своей подруге, Саше. Саша сидела и заполняла какие-то бумажки, весь её стол был завален карточками пациентов.
-Сядь – подруга дружелюбно кивнула ей на табурет – я сейчас допишу, и чаю попьём.
Наташа устроилась на неудобном стуле, поджав ноги к груди. Чтобы не мешать подруге, она сидела тихо и лишь внимательно наблюдала за тем, как та мелким, убористым почерком заполняет какой-то медицинский бланк.
Вдруг её взгляд случайно упал на карточку, лежащую на краю стола, совсем рядом с ней. От нечего делать она прочитала про себя: «Игнат Калашников. Дер. Калиновка такой-то район…»
Подожди-подожди! Аглая же из Калиновки! И отца её зовут Игнат! И фамилия Аглаи до того, как она вышла замуж, тоже была Калашникова!
Наташа взяла карточку и прочитала: «Гангрена нижних конечностей…». Дальше шли медицинские термины, в которых девушка плохо разбиралась, да и почерк был совсем непонятным. Наташа показала подруге на карточку.
-Саш, а это кто?
Саша вчиталась в данные на первой странице и ответила:
-А, это тяжёлого на днях привезли. Из какой-то деревни далёкой… Обе ноги отморозил по-пьяни, вот ему их и ампутировали до колен. Кто-то из местных сапоги с него снял… Дикий народец – нет помочь, они ещё и напакостят. Да и мужики эти хороши, напиваются до беспамятства, а потом здесь, в больнице, кричат «спасите-помогите»! А ты чего побледнела-то? Тебе плохо? Ты знаешь его что ли, мужика этого?
И подруга принялась хлопотать вокруг неё, налила горячий чай, дала шоколадную конфетку.
-И… что с ним теперь? – придя в себя, спросила Наташа – помогла ампутация?
-Да нет – равнодушно отозвалась Саша – гангрена дальше развивается. Врачи говорят, по бёдра резать придётся.
-А жену его не Анной зовут?
-Анной, да. Она детей на кого-то дома оставила, а сама здесь, с ним сидит. Кто ухаживать-то будет? Нянечек на всех тяжёлых не хватит. И спит у него в ногах на табуретке. Сначала рыдала – не надо ноги отнимать, укол какой-нибудь поставьте! А какой ему укол? Гангрена уколом не лечится.
Наташа встала.
-Саша, ты прости… Мне действительно не хорошо что-то… Я пойду.
Оказавшись в коридоре, она осторожно направилась к палате, номер которой успела прочитать на карточке Игната Калашникова.
Дверь палаты была приоткрыта, и Наташа осторожно заглянула туда. Игнат лежал с самого краю, Наташа поняла, что это он, потому что рядом сидела женщина в сарафане и цветастом платке на плечах. Её измученное лицо в крупной сеточке морщин говорило о том, что она испытывает сейчас крайнюю степень напряжения и страдания.
У мужчины на постели были кудлатые, давно не стриженные, волосы, и борода с усами. Выглядел он очень плохо, по его бледному лицу то и дело скатывались капельки пота, он метался на кровати то ли во сне, то ли в бреду, и всё время что-то бормотал.
«Так тебе и надо, паразит!» - со злостью подумала Наташа, и пошла к себе.
Она поняла, что молчать не сможет – нужно рассказать Аглае о том, что этажом выше лежит её отец. Потому она вошла в палату и сразу присела к подруге на кровать.
Аглая, как всегда в последнее время, смотрела в окно. Картина снаружи её завораживала, и она мечтала только об одном – когда-нибудь очутиться там и вдохнуть этот городской, морозный воздух.
-Аглая – Наташа прикоснулась к её руке – я должна тебе сказать…
-Что, Наташенька? Что-то случилось?
Ей почему-то показалось, что Наташка сейчас скажет ей о том, что её выписывают, и как тогда она, Аглая, останется здесь, но Наташа вдруг произнесла:
-Аглаюшка, ты только не волнуйся… Там, в хирургии – она ткнула пальцем наверх – там… твой отец лежит.
Казалось, Аглая совсем не удивилась, лишь сказала равнодушно:
-Да? А как ты поняла, что это он?
И Наташа рассказала ей всё, что произошло несколько минут назад.
Услышав о том, что ноги отцу будут резать и дальше, Аглая чуть побледнела, а потом произнесла:
-Что же… значит, так тому и быть…
Она легла и отвернулась к стене, а Наташка ещё долго гладила её по голове.
И всё-таки Аглая не выдержала: в один из дней осторожно пробралась в хирургию, нашла нужную палату, дверь которой была открыта и осторожно заглянула внутрь. Сердце её бешено забилось, как ей показалось, от страха, когда она увидела отца и Анну. Оно заколотилось так, что Аглая испугалась, что этот стук услышат все, кто находится в палате.
Некоторое время она смотрела на отца и Анну, борясь с желанием войти, посочувствовать, поговорить, но потом, вспомнив всё, что она пережила, развернулась и быстро пошла к себе.
Продолжение здесь
Всем привет, мои хорошие)
Вы помните мою "Отвергнутую", которую я публиковала здесь? Помните всепрощение героини, она простила всех, кроме своего отца. Меня тогда обвинили в этом всепрощении, мол, не должна героиня была так поступать, что нельзя прощать подобное, что всё это слишком сладко, а от того и противно, мол, белая она, пушистая и идеальная слишком.
В этой повести прощения не будет, хочу сразу написать это. И у меня в связи с этим вопрос - а нужно ли здесь прощение от героини, даже если все, кто причинил ей зло, раскаются? Не будут ли потом читатели обвинять в этом героиню - вот, мол, не смогла простить, так и носит в себе свои воспоминания и злобу? А если примерить на себя то, что случилось с Аглаей - должна ли она прощать?
Я желаю Вам душевного покоя и тепла и остаюсь всегда с Вами. Ваша Муза на Парнасе.