Дима был безутешен. Сегодня он узнал, что мама умрет. Она сама так и сказала:
“Да, я тоже умру когда-нибудь. Не сейчас, не скоро, ты успеешь вырасти, стать взрослым мужчиной, родить своих детей. Все умирают, и я тоже умру когда-нибудь”.
Новость эта была хуже, чем отказ купить ему мороженое. Она была даже хуже, чем лишиться игрушки. Вот представьте: красная блестящая машинка, и дверцы открываются, и в руке лежит, как родная. Ты уже представляешь с какой стороны подушки она будет спать вместе с тобой. Представляешь, как понесешь ее в детский сад показать всем свое сокровище. И вдруг оказывается, что она принадлежит старшему брату. Она только что была твоей, но уже не твоя, и у тебя ее отбирают.
Так вот новость о смерти мамы была еще хуже. Новость эта ни с чем не сравнима.
Конечно, потерять мать в 4 года. Что может быть трагичнее? Даже если эта потеря чисто гипотетическая и вообще в далеком будущем. Но кто думает о будущем в 4 года?
Мама умрёт.
Дима страдал по-настоящему, с огромными, как град, слезами. Сначала он рыдал, ходя по комнате. Потом он свернулся клубком где-то на полу и продолжил реветь, переживая свою самую страшную трагедию. Можно было бы подумать, что мама и правда умерла, если бы она не сидела рядом, гладя его по спине: “Димочка, я не собираюсь умирать, посмотри, я с тобой. Я буду очень-очень старенькая, когда буду умирать, и ты тоже к тому времени будешь стареньким дедушкой. А сейчас ты маленький мальчик, а я твоя молодая мама”. Но, как это бывает в глубоком горе, Дима ничего не видел и не слышал. “Он был безутешен”, – так написал бы любой драматург, глядя на этого страдающего ребенка. Раскаты грома, вой сирен, крики толпы – всё было тише его рыданий.
Рёв и слезы прекратились так же резко, как и начались. Видимо, пришло новое осознание, такое же очевидное, как и то, что мама умрёт. Дима поднял голову, серьезно посмотрел на мать. Стало даже немного не по себе: что еще он мог осознать, пока бился в рыданиях? Какую еще экзистенциальную бурю придется пережить вместе с этим 4-летним мужчиной?
Мама замерла в ожидании… Глядя пока еще живой матери в глаза, Дима твёрдо, как будто это может отложить трагедию, приказал:
– Пожарь мне яйцо.
