«Предупреждаю: однажды ваш Костик вас удивит», – говорил конферансье Велюров, и он знал, что говорил. Однажды наш Костик нас удивил: он оказался не совсем наш. То есть для читателей журнала «Баку» – совсем, а для авторов журнала «Баку» – только наполовину.
Что-то такое угадывалось и раньше – в размашистой походке, эфемерных чувственных усиках, форсированном восторге неофита, беломеховой кепке-аэродроме и белокружевных перчатках его курочек, включая трудовой резерв Свету Попову, прекрасно плавающую на спине. В пояснительной повести «Прощальный марш» Костик назван «гасконцем» – да, друзья, как и автор «Покровских ворот» Леонид Зорин, и режиссер «Покровских ворот» Михаил Козаков, и авторы «Заставы Ильича», «Я шагаю по Москве», «Москва слезам не верит», Костик Ромин был не москвич.
Он был из Баку. Нигде не названного прямо города. Посвятив Костику еще пару своих произведений, Зорин много писал об одном южном городе, о бесконечных набережных одного южного города, дивных черных ночах одного южного города и инфантильно любвеобильных лабухах одного южного города, с глазами-маслинами и толстыми губами духовиков.
Видно было, что не Крым. А для Абхазии – многовато столичного лоска: университет, русская газета, клуб моряков и вавилонская многоязыкость.
Костик был бакинцем, и это решило все. В его мире настоящего южанина не было места мужчинам репродуктивного возраста (кентавр Савранский не в счет) – все обозримое пространство занимали ветреные особы и трогательно сочувствующие пенсионеры с их штиблетами, подтяжками, газовыми шарфиками и хризантемами в петлицах. Именно они, две эти влиятельные категории, сделали фильм легендой. С фиф спрос невелик, шампанский Меньшиков-83 был воистину неотразим, искрист и воздушен – но и взыскательного возрастного зрителя зацепило.
Во всех без исключения пьесах Зорин итожил пройденную жизнь – и «Ворота» были утешительным призом. В родимый аквариум – круг знакомых, благодушных, водевильных, с простительными слабостями осенних людей – врывался Уленшпигель, зеркало, которого учтивая бакинская старомодность в речах, досуге, гардеробе делала им абсолютной, но столь чудесно молодой ровней. Костик не водился с ровесниками, зато лукаво чтил соседей («Высокие отношения!»). Пел в душе. Носил костюм и галстук. Был обезоруживающе галантен в самом разудалом шалопайстве, сыпал газетными клише и «обволакивал цитатами». Знакомил всех со своими новыми пассиями и всем втирал, что его имя в переводе с греческого значит «постоянный» – что не обманывало девиц, зато отдельно льстило аксакалам. Играл на трех досках и обещал командовать эндшпилем – да, рядом с Кисой Велюровым и Лоханкиным Хоботовым бисировал чистопородный Остап (тоже, заметим, дитя юга), а люди с прошлым и с образованием в советской России сильно уважали все двенадцать стульев разом.
Костик Ромин был тем, кем каждый из них хотел видеть в юности себя. Несущей конструкцией картины стали облупленные, но все еще крепкие гипсовые колонны, средь которых легким бризом порхал молодой историк со своими шоколадницами.
Старики дарили ему благословение, общество и свои детские фотографии. «Вы мне вернули этот мир!» – верещал экзальтированный Хоботов. «Всегда обращайтесь», – ронял на бегу молодой бог.
Москва 1950-х, как Америка всех времен, полнилась влюбленными иноземцами, сочинявшими ей искренние гимны за благоволение игристому темпераменту, уже распиравшему рамки малой родины. Первый признак большого настоящего чувства: тогда в Москве круглый год было лето – даже для тех, у кого дома лето вдвое длиннее. И нормальный летний дождь, и мостовые твои, и окон негасимый свет. И говорил по радио товарищ Левитан: «В Москве погода ясная, а в Лондоне туман».
В Москве 1950-х не было и не могло быть мужчин.
Не подросли еще.
Балаболка, вихрь, юла, Костик заполнял собою искусственные пустоты на парковых скамейках, на льду катков, под ручкой у барышень – снова создавая такую необходимую сохранившимся иллюзию обитаемости.
«Часовым полагается смена», – пел Окуджава за всех неворотившихся.
Смена пришла.
Читайте еще:
Автор «Покровских ворот» Леонид Зорин о своем детстве в Баку
«Бриллиантовая рука» на улицах Баку
Текст: Денис Горелов
Графика: Сергей Снурник