Я только сейчас обратила внимание, что все ступеньки здесь оснащены пандусами. Удаляющийся шум вертолета говорит о том, что Кадир с Росомахой улетели, и это меня раздирает. Я рыдаю и не могу остановиться. Какой идиот придумал этот план?
— Вы зря так себя изматываете, — слышу спокойный голос над головой, и передо мной появляется упаковка бумажных платочков. Вот только я совсем забыла о Никите Егоровиче.
— Зачем было сделать из Кадира приманку? Они должны были столь рисковать? Спасибо, — всхлипываю, раскрывая упаковку.
— И кто только придумал такую глупость?
— Ну...
— Никита Егорович сомнительно морщит брови, — в общем, это мой план. Немного доработанный и согласованный с местными силовиками. Но в целом мой. О, да, Кадир об этом говорил.
— Не думайте, что я буду извиняться, — бормочу я, смахивая слезы.
— Мой муж там рискует, а не вы.
— Я всегда так работаю, — пожимает плечами Фонарев, — это мой стиль. На приманку. И мне нужно сказать, что он очень эффективен.
— Разве нельзя было придумать что-то другое? Никита Егорович сдвигает губы.
— В прошлый раз меня присоединили уже по ходу дела, можно сказать, на последних порах. В результате эти двое устроили фантастическую гонку на вертолетах в лучших традициях голливудских боевиков — с перестрелками и воздушными схватками. Учитывая, что Абдулы тогда был привязан к креслу, а опыт Артема несколько устарел, вы сами понимаете, как закончилось. На этот раз я согласился участвовать во всей операции только при условии, что я буду разрабатывать план от начала до конца.
У меня все продумано. И поверьте мне, Мадина Николаевна, мой план ни разу не подводил.
— Кстати, а вы кто? — восхищенно смотрю на него. Такой самоуверенности я еще не видела в своей жизни.
— Я решаю определенные задачи, — неопределенно отвечает Фонарев, — чаще всего, когда никто другой не может их решить. У меня уже есть неплохая репутация, и я не хочу ее потерять. Поэтому я не берусь за работу, если не уверен в успехе. Кроме того, у меня есть семья и дети, поэтому я предпочитаю проекты, где риск минимален. Он встает и уходит, а через несколько минут возвращается с тарелкой горячих бутербродов и чаем.
— Вы? — я говорю потрясенно.
— Вы разогрели для меня бутерброды?
— Вы что, думаете, я снеговик, у которого ветки вместо рук? Что может помешать мне разогреть бутерброд в микроволновке?
— Ну, но... — ищу подходящие слова, и в конце концов сдаюсь.
— Спасибо, Никита Егорович. Он прислоняется к спинке дивана, на котором я сижу, и говорит очень убедительно, приближаясь очень близко ко мне.
- Мадина, вам сообщаю, что в замок проник спецназ. Самат сейчас дает показания. Он выразил готовность сотрудничать с властями и сделает все, что им скажут. Через несколько часов Ахмедов сам попадет в ловушку, которую мы подготовили. Но для этого нам нужен Кадир. Он должен быть живым и настоящим. А вам нужно есть эти бутерброды, выпить чай и лечь спать. Это будет лучшим для вас и вашего ребенка. Живой и настоящий... Я поднимаю голову. Силуэт за плотной шторой в светящемся окне, сидящий в кресле и мучающий мою душу...
- Когда мы пролетали над замком, я видела в окне манекен? - спрашиваю Фонарева. Он удивленно поднимает бровь.
- Да. Абдуллы ввел правило, что вся прислуга покидает замок после окончания рабочего дня. Но когда ему нужно было отлучиться, мы решили оставлять в спальне или кабинете манекен, чтобы из окна его было видно. Я ем бутерброд и запиваю чаем, внезапно почувствовав голод, а Фонарев смотрит на меня странным взглядом.
- Напомните, в каком месяце у вас день рождения, Мадина? - я с полным ртом.
- В марте, - отвечаю я. - А вашей маме точно имя Людмила?
- Да, так и есть. Он начинает размышлять, нахмуриваясь и даже сжимая пальцы, но в конечном итоге только разочарованно вздыхает.
- Никита Егорович, можно задать вопрос? - рискну спросить я, пока он занят своими мыслями. Он делает благосклонное кивание.
- Когда вы увидели меня, на вашем лице было написано такое облегчение, словно вы несли бетонную плиту, и вот сняли ее с вас.
- Верно. Я слышал, что жена Абдуллы прекрасная женщина. И мне было приятно убедиться в этом лично. А когда я обнаружил, что у вас есть острый ум, я почувствовал истинное восторг. За Кадира. Так, Мадина, хватит разговоров, мне пора работать. А вы допейте чай и отправляйтесь в свою комнату с Кадиром. Второй этаж, направо. Сами найдете путь или нужно проводить?
- Я разберусь сама. Я доедаю все до капли, допиваю чай и даже мою посуду. Затем иду к лестнице, с собой я беру футляр с рукописью. Спешность, с которой Фонарев уклонился от ответа, наводит на определенные мысли. Я не заметила особой привязанности к Кадиру от его стороны, скорее наоборот. Тогда почему такая озабоченность его семейным счастьем? В общем, понятно, что ничего не понятно. Понятно только одно - Фонарев интересная личность. Я поднимаюсь по лестнице вверх и поворачиваю направо. Направо, а не налево! Берусь за ручку, открываю дверь и останавливаюсь на пороге, сердце колотится от волнения.. Здесь мы встретились с Кадиром впервые. Хоть это и случилось странно, но все же. Я и вспоминаю, и не помню. Это словно сон, неясный и смутный. Даже самого Кадира я не помню... Широкая кровать, шелковые простыни. Вот их я точно помню.
Захожу в душ, предварительно просмотрев шкаф и найдя там запасную футболку мужа и чистое полотенце. Но душ я помню лучше, там я была еще до того, как ошибочно приняла лекарство Давида.
Укладываюсь под простыни, закрываю глаза, но сон не приходит, хотя тело и истекает от усталости. Поворачиваюсь, чтобы включить ночник, и на тумбочке замечаю футляр. Написанные на нем слова. Интересно было бы глянуть. Хотя бы мельком.
Осторожно открываю футляр и некоторое время ошарашенно гляжу на свернутые в трубочку листы формата А4. Два листа. Где-то я их видела.
Разворачиваю листы и лицо мое покрывается мучительным замешательством. Это мои требования, которые я описала для Кадира. Условия, согласно которым я согласилась выйти за него замуж.
В том числе то, чтобы господин Абдуллы не ходил по дому в пижаме или трусах, не включал телевизор громко, и не заставлял меня смотреть новости вместе с ним. Дату и подпись господина Абдуллы.
Пойми, Ахмедов, то, чего он на самом деле желает, достижимо с легкостью ударом. Никакого Фонарева и его улова на живца не потребовалось бы.
В итоге я всё-таки засыпаю. Но сон этот беспокойный и неживой, и при звуке скрипа открывающейся двери я моментально просыпаюсь...
продолжение следует...