Это были сокровенные фотографии их счастливой жизни. Они не хотели ими ни с кем делиться. Шли годы, и эти мгновения остались только на фотоплёнке, которая была случайно найдена в кипе старых бумаг. Может ли кусочек пластика оживить воспоминания о волшебных днях, прожитых во взаимной любви?
Читайте рассказ «Фотоплёнка» Александра Черняка о памяти, которая всегда остаётся в сердце, даже если всё, что связано с ней — уже не существует в этом мире.
Примерное время чтения – 9 минут.
Столица Норвегии — город Осло, где находится музей Эдварда Мунка. Многие знакомы с шедевром этого экспрессиониста — картиной «Крик». Это произведение живописи завораживает зрителя, потому что оно крайне выразительно. Оно взывает к самым потаённым эмоциям человека, пробуждая страх перед душевной опустошенностью и смертью.
Я тоже представлял себя на протяжении долгого времени после смерти любимой жены этим воплощением вопля, когда боль от потери любимого человека вырывается криком из растерзанного переживаниями тела и всё физическое в этом теле превращается в страшный звук страдания и муки, звук настоящей пытки и душевного расстройства.
В картине всё идёт вразрез с принятыми нормами. Деформированное пространство, тягучее и вязкое. Прямой линией остаются только перила моста, как линия жизни, за которую шагнуть невозможно, и лишь она удерживает кричащего человека от неосторожного движения, грозящего попаданием в воронку зыбучего небытия. И главный герой картины — странное существо, вокруг которого пространство теряет форму и плавится, как воск свечи, пожираемой огнём.
Сквозь это расплавленное пространство пытается прорваться еле слышный крик, из-за которого ты приходишь в смятение и, раз увидев картину, забыть её не сможешь. Ведь всё, что мы видим на полотне, невероятным образом выражает самые глубинные человеческие чувства: страх, отчаяние, гнетущее одиночество, ощущение приближающейся катастрофы и собственного бессилия.
Увидев всё это в творении Эдварда Мунка, я понял, насколько близко моим душевным ощущениям это живописное произведение. А дальше мой крик от всего, что я чувствую после потери самого близкого на свете человека, превратился в слова…
Оказывается, душа может пронзительно кричать о своём страдании и боли, даже если человек не открывает рта…
Жители Италии говорят: есть любовь, которая называется «аморе», а есть чувство любви, когда к человеку относишься как к самому близкому существу на свете. Итальянцы называют это чувство «вóлье бéне». Ничего выше этой любви нет!
Волье бене! Волье бене! Волье бене!..
Примерно через месяц после годовщины смерти Верочки я, дождавшись очередного воскресенья, решил в выходной день сжечь во дворе дома старые бумаги. Для этого подойдёт мангал, расположенный у кирпичной стены гаража. Часть бумаг накопилась по работе, и это были очень древние и ненужные документы, десяток лет назад ставшие неактуальными. Часть — бумаги семейного архива, которые мне всегда доверяла жена, видя во мне ответственность и аккуратность. Это какие-то справки из домоуправления, квитанции оплаты услуг ЖКХ, мои пропуска в уже не существующие организации. А ещё здесь куча ненужных, никакой ценности не представляющих документов. Мало того, что они давно нашей семье ничем помочь не могут, они даже мне уже ничего не напоминают и не воскрешают каких-нибудь приятных или, в конце концов, неприятных воспоминаний. Это просто макулатура, о которой можно сказать только — «ни о чём». Здесь находятся документы, дававшие нашей семье возможность работать и жить, а теперь превратившиеся в бумажный мусор, забивший собой весь объём нескольких ящиков стола. Мусор этот не приносит никакой пользы ни в плане хранения важной юридической, рабочей, финансовой информации, ни в плане положительного влияния на здоровье членов нашей семьи, охраняя наши семейные анализы двадцатилетней давности и рекомендации врачей по отдельным, нашим с моей женой Верой, обращениям по абсолютно неактуальным на сегодня вопросам.
А воскресным утром, перед выходом во двор с объёмным пакетом этих бумаг, случайно собирая себе из разных блистеров и бутылочек набор таблеток для стандартного утреннего приёма, я наткнулся на белую пластмассовую баночку. Это была баночка, не имеющая этикетки с названием препарата, находившегося в ней когда-то. Только на крышке читались четыре большие печатные буквы — ВЕРА, написанные моей рукой, синей шариковой ручкой. Я с удивлением открыл баночку и вынул из неё небольшой пластиковый пакетик, внутри которого оказалась…
Даже не разворачивая пакетик, я понял, что внутри баночки лежит проявленная мною больше сорока лет назад фотоплёнка, которую я давным-давно потерял и отказался от любых попыток найти её. На эту плёнку в первые несколько лет супружеской жизни, совпавшие с годами нашей юности, я фотографировал свою любимую жену Верусю.
Память моментально вернула меня в одна тысяча девятьсот семьдесят девятый год, в то счастливое для нашей молодой семьи время, когда мы получили служебную квартиру от крупной строительной организации, в которой я работал. Это была большая комната на втором этаже старого двухэтажного дома, построенного задолго до Великой Отечественной войны. Наша комната, площадью примерно тридцать квадратных метров, была разделена тонкой перегородкой на жилую комнату и прихожую, совмещённую с кухней и столовой. На перегородке была сложена большая печка, на которой мы с поздней осени до ранней весны готовили еду и с помощью которой обогревали нашу квартиру. В остальное время года мы готовили себе и деткам еду на застеклённом балконе с помощью керогаза, постоянно требующего керосина, а также уважительного отношения к себе и недремлющего присмотра.
Для обогрева квартирки в отопительный сезон я приобретал в известной мне конторе уголь, привозил поближе к дому и командовал вываливать из самосвала ценнейший груз. Потом я перетаскивал эту казавшуюся мне громадной горой кучу угля в сарайчик, закреплённый за нами во дворе дома, рядом с сараями остальных проживающих в доме семей. Он был совсем маленький — размером два на два, где из четырёх квадратных метров три занимала угольная гора. Каждый день по паре вёдер угля за раз я поднимал к нам на второй этаж и топил им печку, радовавшую нас с женой нагретыми до оранжевого цвета кругами печных плит, разливавшими тепло по всему помещению так густо, что кашами и борщом, приготовленными на печке, впору было гордиться. Ночью же это густое и горячее тепло так и провоцировало раздеться и спать раздетыми, боясь прикоснуться друг к другу, потому что за этими случайными прикосновениями тут же возникали другие, за которыми следовали горячие поцелуи, когда губы ищут место, где их жар сможет передаться не только телу, но и сердцу любимого человека. При этом нужно было сохранять полную тишину, так как разбудить двух спящих в этой же комнате дочек приравнивалось к страшному преступлению.
Однажды наши родители забрали деток к себе на выходные, и мы с Верочкой остались одни дома, предоставленные сами себе. Я достал и зарядил новой плёнкой Кодак наш фотоаппарат «Зоркий-4» и попросил раздеться свою любимую.
Мы изо всех сил боролись с желанием близости, но оба испытывали сладкие минуты лишь от того, что делали что-то запретное: я фотографировал свою жену обнажённой. Жену, несколько лет назад ответившую мне «да» на предложение выйти за меня замуж и успевшую родить мне двух прекрасных дочурок, очень похожих на неё, которых я любил так же безумно, как и их маму. А мама совсем не изменилась, родив двух деток. После рождения дочерей она стала только ещё красивее, нежнее и заботливее.
Я делал фотографии и в каждый миг, который я желал запечатлеть, моё сердце ловило и запоминало любой изгиб тела, любовалось лицом, грудью, гибкими руками, стройными ногами и просто фантастическими бёдрами. Мой любящий и восхищённый взгляд старался запечатлеть в памяти и на американской фотоплёнке минуты этой волшебной субботней сказки на всю жизнь…
А Вера после каждого сделанного мною кадра подходила ко мне в одетых с начала фотосессии туфлях на высоком каблуке, делавших её ещё стройней и желаннее, целовала меня в губы и спрашивала:
— А теперь как ты хочешь меня сфотографировать?
И я готовил следующий кадр и делал его. И впору было прочесть стихотворение моего друга-поэта:
Вечерний дом был тих, как первый сон
и первый поцелуй, но прикоснуться
страшился я к тебе, чтоб не проснуться,
когда сердца стучали в унисон.
И не было, казалось, ни души
вокруг, лишь облаков висела груда.
Но ты шепнула тихо: — Не дыши,
прислушайся!.. — и в дом вступило чудо.
День перешёл в ночь, которой не было конца…
На следующий день я, как и положено фотографу-любителю, жившему во второй половине двадцатого века, закрылся в ванной комнате в квартире родителей, строго-настрого запретив кому бы то ни было включать в ванной свет. Я стал колдовать с увеличителем, светильником красного света, с проявителями и закрепителями, с ванночками и пинцетами, с фотобумагой разного размера и качества. Через два-три часа я вышел из ванной потный и усталый, но счастливый, радостный и воодушевлённый результатами моих трудов. Мне казалось, что на получившихся в рассеянном красном свете фотографиях глаза Веры смотрят не в объектив нашего фотоаппарата, а прямо в моё сердце, где жила и продолжает жить любовь к жене. Эти снимки мы с любимой потом рассматривали вдвоём: она с радостным осознанием красоты и молодости своего тела, а я — с обожанием, восхищением и просыпающейся при этих просмотрах сексуальностью, такой приятной, когда понимаешь, что твоя любовь доступна и отвечает взаимностью.
Шли годы, фотографии постепенно портились, и мы их сжигали, я делал новые. Это были фотографии только нашей жизни и только нашей любви, делиться которыми мы ни с кем не хотели. Через несколько десятков лет фотографий этих не осталось, а фотоплёнка с негативами продолжала храниться вместе с главными документами нашей семьи. Я думал, что когда-нибудь мы опять напечатаем фотографии с этой плёнки и опять, как в молодости, будем смотреть на них, обожая друг друга, в волне набегающих воспоминаний, с чувством тёплой любви, сопровождавшей всегда нашу семейную жизнь. Теперь, когда за спиной сорок шесть лет, прожитых вместе, готов признаться себе, так как я вёл семейный архив, что на каком-то этапе семейной жизни, в процессе немалого количества пережитых всеми нами переездов с квартиры на квартиру и из города в город, фотоплёнка пропала. Я не мог её найти ни в месте хранения основных документов, ни в других уголках нашего жилища, в том числе и укромных.
А в две тысячи двадцатом году, в первую волну ковида-19, обрушившуюся на всех людей нашей страны, плохо готовых к эпидемиям и биологическим катаклизмам, я похоронил свою Веру, но любовь к ней оставил в душе и сердце навсегда.
И вот теперь, случайно обнаружив в ящике письменного стола, хранившем последние двадцать лет нечасто меняющийся ассортимент моих лекарств, затерянную мною много лет назад баночку с негативами, пропустив через сердце все чувства и эпизоды нашей молодости, я решил сжечь плёнку вместе со старыми документами. В сегодняшней жизни уже нет места работе с фотоувеличителем, проявителями и закрепителями, фотобумагой и ванночками. Отдать эту плёнку в фотоателье, чтобы вернуть к жизни давно прошедшее, я не смогу. Не хочу, чтобы мою жену видел и любовался её красотой кто-то посторонний. Да и супруга, будь она рядом со мной, была бы однозначно против.
Для меня жизнь вошла в свой завершающий период, и фотоплёнка эта уже не принесёт мне того заряда волшебной любви, который она раньше приносила, ведь рядом со мной нет объекта моего обожания. Эти негативы никому не нужны и не дороги, кроме меня, вероятность оставить их после себя и риск попадания их в чужие руки или в руки детей говорит мне, что надо с ними расстаться навсегда.
Испытывая боль и страдание души, кричащей от нахлынувших воспоминаний, я опускаю отзвуки молодости в прогорающий костерок старых бумаг. В языках пламени, пожирающего старые документы, фотоплёнка сразу сморщилась и как будто растворилась в огне, уходя из этой жизни. А из моих глаз потекли слёзы ностальгии об этом волшебном дне, запечатлённом на кусочке пластика, об ушедшей из этого мира жене, которую я продолжаю любить не меньше, чем любил в начале нашей совместной жизни. Я вспоминаю каждую чёрточку её характера, её родной и любимый голос, её прекрасное во все годы нашей жизни тело. Я прекрасно помню и вижу её улыбку, глаза, губы, руки...
Волье бене! Волье бене! Волье бене!
Заканчивая этот рассказ, хочу процитировать ещё одно четверостишие моего товарища:
Мир без тебя — сгустившаяся бездна,
постылый дар и горькое — прощай.
Но об одном прошу я: безвозмездно
верни мне сердце, — нет, не возвращай!
И ещё я молча кричал и плакал от счастья, что Господь дал мне радость прожить бóльшую часть своей жизни с любимой и прекрасной женщиной, лучше которой в мире для меня не было и нет.
А в ящике стола, где лежат мои медпрепараты, до последних моих дней будет храниться пустая белая пластмассовая бутылочка из-под лекарств, с четырьмя буквами на крышечке, написанными шариковой ручкой и напоминающими мне каждый день о том, что тот волшебный момент совместной жизни с моей Верочкой мне не приснился…
В семейной жизни мужчины и женщины есть моменты, которые редко становятся известны детям. Только, наверное, одно может оправдать доступность этой информации — если одного из супругов или их обоих уже нет в земном измерении. Тогда взрослые дети могут узнать об этих моментах жизни родителей и сделать вывод: принять это и любить их ещё больше или посчитать, что это знать им не надо и забыть, вычеркнув из своей памяти эту минуту знакомства с частичкой жизни мамы и папы, говорящей только об одном: об их любви друг к другу.
Примечание автора. В рассказе использованы стихи члена Союза российских писателей Бориса Вольфсона.
Редактор: Анна Волкова
Ещё больше Чтива: chtivo.spb.ru