Окна моей спальни выходили в сад. День едва начался, а Александр Исаевич уже находился в творческом поиске. Стояла осень, но заморозков ещё не было, поэтому работать в саду ему было очень комфортно.
На нашу дачу Александр Солженицын перебрался несколько месяцев назад и поселился в гостевом доме, который был обустроен специально для него.
Всё, что было у него из вещей, – это старый письменный стол, без которого он не мыслил работы, да штопанный-перештопанный ватник – «привет» из лагерной жизни.
Его покорили здешняя тишина и чистейший воздух. В отдалённом уголке сада он попросил разрешения организовать своё рабочее место – здесь и творил от рассвета до сумерек, если не мешал дождь.
Стол на грубых берёзовых ножках и простую скамейку смастерил для него друг – тоже из бывших зэков.
Словно тигр в клетке, Солженицын сновал туда-сюда вдоль забора, потом вдруг кидался к столу, что-то судорожно записывая, – и снова блуждал в поисках нужной мысли.
Всего лишь раз мне удалось заглянуть в его рукописи. Не удержавшись, я в изумлении воскликнула: «Это ж истинный бисер!»
Оказывается, такой мелкий почерк – тоже привычка из прошлого. В заключении приходилось умещать записи на мизерном обрывке бумаги, чтобы проще было прятать и сохранять во время «шмона».
Меня удивляло, насколько Александр Исаевич был привычен к аскетичному образу жизни. Заглянув как-то в его холодильник, я невольно задумалась: «А он, вообще, ест?» Казалось, все примитивные потребности ему были чужды.
Часто мы с мужем приглашали его к себе отобедать. Он, конечно, приходил, но, было совершенно очевидно, что делал это из вежливости, дабы не обидеть хозяев. Сама же еда не была для него удовольствием, скорее – пустой тратой времени. Он каждый раз старался поскорее уйти к себе, чтобы продолжить работу.
Его нищета вызывала сомнения у многих из нашего окружения: «Получить такой гонорар за «Один день Ивана Денисовича» и отказывать себе во всём - нонсенс!» И в чём-то они были правы.
Публикация в газете, которую выхлопотал для Солженицына А.Твардовский, и печать книги принесли ему три с половиной тысячи рублей. Бонусом к кругленькой сумме стала мировая известность – им заинтересовались иностранные издательства, в которых он впоследствии активно печатался.
Власти, узрев в этом опасность, рекомендовали издательствам воздержаться от публикации его произведений. Поэтому не обману, сказав, что после «Одного дня Ивана Денисовича» начался «голодный период» и издательский бойкот.
Понимая, что в Союзе более никто не рискнёт издавать его труды, Александр Исаевич распределил полученный прежде гонорар на несколько лет вперёд и, экономя на всём, жил на рубль в день. Жёсткая экономия также была продиктована желанием обеспечить будущее своей семье – второй супруге и троим сыновьям.
Таким предстал Солженицын в описании Галины Вишневской – оперной дивы и супруги талантливого музыканта Мстислава Ростроповича. Именно на своей даче они приютили нищего миллионера Александра Иосифовича.
После того как буквально все советские издательства отвернулись от Солженицына, за дело взялся Ростропович.
Он наивно верил в свои связи и не сомневался, что все, кто грелся в лучах его славы, будут стоять за него горой. Потому и посоветовал Солженицыну не торопиться с печатью за рубежом, а попытаться опубликовать всё сначала в Союзе.
Мстислав Леопольдович осознал тщетность своих попыток лишь тогда, когда невероятно благоволившая к нему Фурцева, увидя рукопись, перешла на фальцет и потребовала убрать её со стола, а также сделать вид, что она ничего не слышала, а он ничего не говорил.
Открытые письма тоже ничего не дали. Тогда Ростропович огласил приговор: «Саня, это конец! Отправляй за границу!»
Солженицын печатался за рубежом. А в Советском Союзе его хаяли на каждом перекрёстке, обвиняя в диссидентстве. Хаяли, даже не читав его произведений!
Присуждённая ему Нобелевская премия за «Раковый корпус» и «В круге первом» стала «выстрелом в упор». Грандиозная шумиха сделала невозможным его присутствие на церемонии награждения.
Между тем его счета пухнут от поступающих из-за рубежа средств. Порядка 350 тысяч американских долларов (или 880 крон) – непосредственно сама премия, аванс от популярного агентства «Харпер» в размере 60 тысяч долларов за печать двух произведений, взявших главную литературную награду.
Его востребованность на Западе не давала покоя советским властям. К тому же, уже был закончен «Архипелаг ГУЛАГ», обещавший стать настоящим «ударом под дых» для правящей верхушки СССР.
Рукописи «ГУЛАГа» искали долго. Проводили незаконные обыски, устанавливали прослушку и слежку. Арестовали помощницу Солженицына (Елизавету Воронянскую), замучив на допросах так, что она раскрыла место хранения рукописи, а вскоре после этого покончила собой (писатель был уверен, что её убили).
После этого Солженицын оперативно публикует «Архипелаг ГУЛАГ» в Париже.
Оставлять в Союзе такую опасную личность – риск. В «игру» вступает Андропов. При поддержке Брежнева он выбил для Александра Исаевича политическое убежище в ФРГ и выделил приличную сумму в немецких марках на дорогу.
О безбедном существовании политического изгоя и его семьи за рубежом можно было не беспокоиться. Андропов бесцеремонно раскрывает цифру на счёте нищенствующего экс-советского «дервиша» – 12 миллионов долларов. И это без учёта части наследства, которую ему отписал К.Чуковский.
Опальный писатель вряд ли жил впроголодь. Об этом свидетельствуют купленные им авто – бывшей жене и тёще (матери его второй жены) – и продукты, приобретаемые им после рождения первого сына в валютном магазине «Берёзка».
Возможно, «нестяжатель» – лишь удачный образ для пиара в кругах зарубежных издателей.