Осенью 2007-го года у меня впервые выдался день в Париже без работы. Прежде я уже бывал несколько раз в этом святом для культурного образованного человека месте, но всегда на бегу от совещания к совещанию. Во времена позднего Советского Союза мы были влюблены во фразу Жванецкого «Мне в Париж по делу срочно…» Фраза обещала восторг и валидацию успеха. Любому советскому гражданину и гражданке было очевидно, что любой командированный в любое место всегда может выгородить плюс-минус один день, чтобы ознакомиться с местными достопримечательностями.
Даже поездка в Нефтепрогоньевск обещала два приятных неторопливых вечера за пивом без семьи и работы: в день приезда, и в день отъезда. А уж если посылают в Париж по делу срочно, то сначала советские граждане погуляют по Шанс-Элисе, потом сделают дело, а потом непременно отметятся в Лувре и на Монмартре. А это ли не успех? Михал Михалыч Жванецкий тоже в это верил и радостно смеялся вместе со всем СССР, предвкушая новые времена, аромат которых несли ветра перестройки.
Но вот новые времена пришли и выяснилось, что эффективный капитализм подразумевает гораздо более эффективные отчётность и контроль, чем эффективный социализм. Если уж тебя посылают в Париж по делу срочно, то ты туда действительно летишь по делу и действительно срочно. И это не смешно ни разу.
Ты просыпаешься в незнакомой гостинице от головной боли джетлага, отдергиваешь штору на окне и начинаешь вспоминать, куда тебя забросила судьба и что ты сегодня делаешь. Началась твоя поездка позавчера в Лондоне, где ты наглотался смога в пробке у аэропорта, провёл две встречи и улетел в Амстердам, где простудился в промозглом тумане и ветре с Северного Моря, переночевал в пустой серой деревне рядом с партнёрским производством, провёл инспекцию производства, вскочил на поезд в Париж и вот сейчас просыпаешься в гостинице у Северного Вокзала, то ли на Севастопольском, то ли на Сталинградском бульваре, и понимаешь, что уже через два часа надо быть в Дефансе, где жеманные мутные французы будут полоскать тебе мозг до тех пор, пока ты не извинишься перед ними за то, что тебе надо бежать в аэропорт, чтобы лететь в Цюрих, где самолёт перед посадкой обычно кружит над аэропортом минут по сорок, пережидая ветер с Альп, и, когда горючее оказывается на исходе, обречённо ныряет вниз в такую болтанку, что тошнит полсалона, причём в пакеты попадают не все, ведь бизнес-класс ты ещё не заслужил, а некоторые попадают тебе на офисный костюм, в котором завтра надо идти в отделение HNWI-отделение прайват-бэнкинг Кредит Свисс, всякий визит в который демонстрирует, что эта рыхлая сонная безмозглая контора не может не обанкротится, о чём приходится докладывать HWNI-начальству, которое смотрит на тебя как на идиота и спрашивает, когда же, по твоему мнению, обанкротится Кредит Свисс, а ты, такой, отвечаешь, что лет двадцать они ещё протянут на многовековой истории и швейцарском протекционизме, но в начале двадцатых, максимум, в 2023-м году им точно придёт каюк. Но это всё в будущем. Сейчас ты проснулся на Сталинградском бульваре, должен срочно умыться, напялить дорогой костюм с дорогим галстуком и часами, и валить в Дефанс.
После десятка таких командировок появилось желание съездить куда-нибудь не по работе, а по своей воле. Париж почему-то оказался в конце списка. Сначала, разумеется, поехалось в Амстердам, потом в Гонконг, потом в Варкалу, потом в Гокарну, потом в Арамболь и потом как-то само собой выяснилось, что по своей воле я больше никуда, кроме треугольника Арамболь-Гокарна-Варкала не поеду. В Гокарну мне хочется, а больше никуда не хочется. Ну, разве что, в Новый Свет иногда — на Голицынскую тропу… Но туда мы ездим на выходные и путешествием это не считаем, хотя по всем признакам это тоже отличное путешествие.
В общем, в Париж я так и не попал, и свыкся с мыслью, что так никогда Парижа и не увижу. Но вот в 2007-м году встречи в Дефансе разнеслись на понедельник и четверг, потому что вторник был Днём Победы во Франции и прочей Европе, а среда — Днём Победы в России, в результате чего ни одна капиталистическая сволочь, ни русская, ни французская, ни швейцарская, не покусились на вторник и среду, а лететь на эти дни куда-то оказалось нерациональным. Впервые в жизни я остался один на один с вопросом, что же эдакого сделать в течении двух дней в Париже.
Лувр и Монмартр не влекли меня ни разу как по причине толп туристов, так и по причине банальности. Я уже видел Мону Лизу сотоварищи в строгановской коллекции Эрмитажа. Люди, мнению которых я доверяю, заверили меня, что эрмитажная Мона Лиза ровно ничем не отличается от луврской, как, например, крымское шампанское не отличается от шампанского шампанского. В Лувре Мону даже хуже видно из-за бронебойного стекла и изоляционной дистанции. А Монмартр — вообще просто улица.
Мне хотелось чего-то культового и знакового. В списке были 1) Пляс Де Вож, по-прежнему и навсегда квадратная, 2) Люксембургский сад, куда надо заявиться, земной свой путь пройдя до середины, 3) мавзолей Наполеона, чтобы передать привет от Ленина, 4) катакомбы, потому что это лучшая хоррор-инсталляция человечества, и, конечно, 5) Центр Помпиду, как апофеоз жосткого троллинга Моны Лизы, Кредит Свисса, Патек Филипа и прочих франко-швейцарских брендов.
Однако, листая утром путеводители я, наконец, наткнулся на достопримечательность, значимость и культовость которой были настолько велики, что перечеркнули не только возможность продолжения размышления, но даже возможность промедления. Так бывает в жизни: ты долго мучаешься, пытаясь выбрать между компотом и морсом, а потом тебе предлагают пиво и ты просто сразу его выпиваешь, даже не успев сравнить с морсом по объективным критериям и ответственно обдумать принимаемое тобой решение.
Такие моменты осознания истинных целей и ценностей ценны человеку и зачастую меняют его жизнь к лучшему. Перед человеком выстраивается цепочка его воспитания, мужания и самоопределения. Вспоминаются любимые люди, книги и события. Проявляются очертания будущего и становится очевидным, что мы в будущем делать будем, а что не будет. Без объяснений. Без мучительных раздумий. Просто вот это мы делать будем, а вот это – не будем. В некоторых религия такой момент называется «просветлением», а в иных – божественным вмешательством.
Такое бывало со мной и раньше. Вот, например, я вам только что рассказывал про прояснение географических преференций моих путешествий. Примерно в то же время я принял решение никогда больше не пить красное вино, которое меня всегда бесило своим кислым вяжущим вкусом, а пить только белое, типа рейнских рислингов, новозеландских совиньонов и голицынского шампанского, если только рядом не стоит HWNI-начальство и не требует насладиться их коллекционной бутылкой АОС-Бордо-ГранКрю за три штуки убитых енотов. Также я принял решение никогда больше не отказывать себе в желании поесть в МакДаке (примечание переводчика: дореволюционное название сети ресторанов «Вкусно и точка»), если он подворачивается под руку.
Эта комбинация решений была прекрасным примером просветления и божественного откровения, которые упростили и украсили мою жизнь: теперь я езжу только в Гокарну, пью только белое вино и не отказываю себе в удовольствии посещения МакДака. И уже не важно, что говорит мама, учитель, опинион лидер, топ-блогер и даже друганы и подруги. Завистники пытаются запутать тебя казуистическим коаном, указывающим, что в Гокарне нет ни белого вина, ни МакДака. Всё это неважно. Важно, что вот это мы будем делать, а вот это – не будем. И точка. Больше никаких сомнений и раздумий. Не потому что я запрещаю себе сомневаться и раздумывать, а потому что это больше не нужно. Просветление пришло и больше не уйдёт.
Именно в такой момент Сэмюэл Джексон решает не убивать Ханни Банни и её Пампкина. Именно в такой момент Левин делает повторное и окончательное предложение Кити. Именно в такой момент, сидя на завтраке в парижской гостинице 8го мая 2007го года в начале моих двух дней в Париже, я узнал, что на улице архитектора Сервандони, которая раньше называлась улицей Могильщиков, до сих пор стоит дом номер 11, где у супругов Бонасье жил Д'Артаньян. Более того, там рядом ещё нашёлся и Люксембургский сад. Я вскочил как ошпаренный и бросился на улицу Могильщиков.
Добравшись до указанной улицы, разочарованию моему не было границ (примечание переводчика: ха-ха, вы, наверное, подумали, что ни автор, ни переводчик не умеют сочетать деепричастия? Вы ошибаетесь. Умеют. Копайте глубже. Ищите тайный смысл, заложенный автором в этой с виду незамысловатой лексической конструкции… Хорошо, подскажем. Это постмодернистский стёб над монтажерами видеоблогеров, которые не то, чтобы не умеют сочетать деепричастия, но ограничены графиком выпуска согласно контент-плану и потому лепят абы как. Надеемся, объяснение вас удовлетворило. Если не удовлетворило, придумайте своё, более убедительное. Не отказывайте себе в возможности порадовать себя!
У меня не было сомнений, что на доме Д'Артаньяна прибита огромная мемориальная доска, у входа аккуратно сложены букеты цветов, а где-нибудь рядом стоит медный памятник. Обнаружил же я скушную пустую улицу, в основном застроенную безликим блочным новостроем. Никаких признаков Д'Артаньяна в глаза не бросалось. Пройдя пару раз туда-сюда, я был настолько опустошён и разочарован Парижем, что решил прибегнуть к антидепрессантам. Зашёл в ближайший пивняк и заказал бургундского, чтобы было хоть чем-то похвастаться перед пацанами. Окончательно день был испорчен, когда выяснилось, что бургундское в пивняке есть только красное. Белого нет. Мне предложили белое анжуйское, но как я мог согласиться на вино, которое Портос считал дешёвой кислятиной? Пришлось обречённо потребовать пива.
Под пивасик в контексте плохого дня я задумался о превратностях бытия и бренности всего сущего. Это мне вообще было свойственно в те годы. Вдруг в привычный узор таких мыслей вплелось что-то новое и необычное. Что-то типа восхищения изобилием и красотой мироздания, столь неуместного посреди разочарования Парижем. Проанализировав природу сигнала и его источник, я понял, что он исходит из колонок над баром. В колонках неизвестный мне мужик с гитарой пел неизвестную мне песню, которая оказалась настолько магической, что влезла в подсознание не прямым путем через уши и мозг, а через боковую калитку души и тела.
Песня завораживала. Она была одновременно и весёлая, и грустная, и сильная, и слабая, и умная, и красивая. И ещё она была бесконечная! Я успел много раз покрутиться на месте, рассматривая ресторан и посетителей, вспомнить плохой день, восхититься красоте бытия, параллельно отпить пива раза три, снова покрутиться, а песня всё продолжалась. Песня пелась по-французски и я не понимал ни слова, но, тем не менее, пока песня играла, день становился всё лучше, а мир всё красивее. Когда песня прекратилась, а в колонках заиграл дженериковый парижский аккордеон, мир опустел и обрушился.
Какое-то время я ёрзал на месте, пытаясь найти удобную позу, но понял, что затея обречена. Тогда я решительно схватил за рукав пробегавшего официанта и спросил, кто это сейчас пел. Официант не понимал по-английски и позвал бармена. Бармен не знал, кто это сейчас пел и стал по-французски выспрашивать у официанта, кто же сейчас пел. Официант сказал, что на работе музыку не слушает. У меня почти остановилось сердце. Еще никогда Штирлиц не был так близко к провалу. Беспомощно перекидывая взгляд с официанта на бармена, я встал, распрямился и приготовился орать, что, если мы сейчас же не выясним, кто это пел, случится что-то ужасное. Накал ситуации быстро заполнил всё помещение и соседний столик стал спасать ситуацию. С него на вполне поннятном английском сообщили:
— Брассенс сейчас пел.
— Брассенс? — уточнил я.
— Брассенс! — сказали хором все, кто был в ресторане, распрямились и улыбнулись. Стало светлее и свежее.
— Это исполнитель? — уточнил я.
— Да, — сказали хором все, кто был в ресторане, в смятении и ужасе от столь невозможного вопроса. Стало темнее и тяжелее.
— А какая песня? — уже нерешительно уточнил я.
— Мы не знаем название, — ответил соседний столик, — Но вы не волнуйтесь пожалуйста. Это известная песня. Вы её легко найдёте.
— А вы можете мне это имя на салфетке написать?
Пока официант корябал имя на салфетке, на лице его отражалась смесь потрясения, презрения и сострадания к необразованному туземцу. Все, кто был в ресторане, закрыли лица ладонями, отождествляясь с болью человека, который должен записывать имя Брассенса на салфетку, настолько у него плохо с головой.
Я помчался в гостиницу и загрузил из интернета полгигабайта Брассенса. Треков сто пятьдесят. Стал их все слушать по очереди. Моей песни там не было, да и, в целом, ничего захватывающего дух там не нашлось. Пара-тройка неплохих произведений, а всё остальное – стандартный шансон, причём довольно старомодный. Возможно, если бы я знал слова, то восхитился бы больше, но слов я не знал.
Внимательно переслушав все до одного трека по два раза в течении ночи и не найдя моей заветной песни, я попал в состояние нервического напряжения, в котором находился весь следующий день 9го мая. Обычно День Победы ощущается светлым весенним праздником, наполняющим гордостью и верой в светлое будущее, но в этот раз Париж перебил позитив. Мне казалось, что что-то важное промелькнуло мимо меня, я это важное упустил и теперь оно никогда ко мне не вернётся.
Я начал сомневаться во всём. А была ли эта песня или мне почудилось? А был ли я на улице Могильщиков или мне почудилось? А реален ли мир вокруг себя или это всё галлюцинация, а я лежу в анабиозе в матрице? К вечеру моего второго дня в Париже наступило практически помрачение рассудка. В четверг на встречу в Дефансе я прибыл невыспавшимся, потерянным и рассеянным. Впервые наорал на французских контрагентов за их медлительность и неконкретность, на что они обиделись.
Только через пару недель мне удалось заставить себя успокоиться. Я удержал себя от сомнений в реальности мира, которые, как известно из учебников, ведут к тяжёлым психологическим и даже психиатрическим расстройствам. Я убедил себя, что надо принять потерю, оплакать её и больше к ней не возвращаться. Песня была, но теперь её больше нету и никогда не будет. Надо её отпустить и вернуться к жизни.