- Людмила, ты можешь приехать? – голос брата в трубке звучал напряженно. – Я сам не справляюсь, может быть, папа хоть тебя послушает?
Сергей никогда не просил у меня помощи, поэтому я сразу поняла: случилось что-то серьезное...
Брат встретил меня в аэропорту. Он выглядел осунувшимся, постаревшим... В телефонном разговоре только сказал, что у отца подозревают рак предстательной железы и что тот пребывает в полной депрессии.
– Есть новости? – спросила я, чмокнув брата в небритую щеку. Сережа махнул рукой и вдруг всхлипнул:
– Люда, все очень плохо. Папу вчера уже положили в больницу. Но он... Он не соглашается на операцию, потому что не верит, что его спасут. Мне не верит, врачам не верит. Тебе не велел ничего говорить. Я просто не знаю, что делать.
– Не раскисай! – хлопнула его по плечу. – К похоронам рано готовиться. Расскажи лучше все подробно.
– Где-то с месяц назад отец признался, что неважно себя чувствует. Поехали в больницу. Там ему назначили полное обследование и… Боже, Людка, ты ж знаешь, я мужик не жидкий, а тут так страшно стало. Ведь только два года назад мать похоронили, и если отец…
Он помолчал, лавируя между машин на трассе. Я не торопила.
– В общем, день операции уже назначен. К счастью, стадия ранняя, поэтому шансы большие. Потом еще химия будет. Только папа будто погас. Понимаешь, он не верит в выздоровление, к смерти готовится. Но так нельзя! Мне врач сказал: «Не будет верить – не вылечим. Ничего не поможет». Вот я и попросил тебя прилететь. Ты же у нас самая сильная, коня на скаку...
Ну да, я сильная, это правда... Просто не позволяю себе быть слабой. Мы поехали в больницу к папе. Он не обрадовался, посмотрел на меня безо всякого выражения. Вздохнул тяжело.
– Прилетела, значит? Все бросила. Выходит, точно умру.
– Конечно. Я тоже. И Сергей. И вон тот мужик с газетой, который сидит во дворе. И санитарка. Люди вообще смертны, пап.
Из глаз у отца полились слезы. Он крепко сжал веки, но слезы все катились и катились, как горох. Папа их даже не вытирал. Я села рядом на постели, обняла его, прижала к себе. Ничего не говорила, только молча гладила по голове. Как он меня в детстве, когда прибегала к нему со своими обидами. Наконец отец успокоился.
– Спасибо, Люда. Вроде и не жалела, даже ругала, а как-то легче стало. Как это у тебя получается?
– Как-то получается. Теперь рассказывай, что там в анализах.
– Сплошные термины. И все означают одно – рак. Только не говори, что это не приговор. Это всё слова, дочка. А реальность – страх. Вот здесь, – он показал на область сердца, – как ледяная глыба. Страх меня парализовал. Не могу думать ни о чем другом. Пока ждал результаты, жил, как в тумане. Не мог ни на чем сосредоточиться. Целыми днями сидел перед компьютером и искал в Интернете информацию. Иногда то, что находил, ободряло. Хотя чаще вызывало отчаяние. Мысли – самые черные. Наконец мне поставили диагноз. Врач у меня хороший, специалист – один из лучших в этой клинике. Он больше переживал из-за диагноза, чем я. Меня как будто вообще не было. Будто все это происходило с кем-то другим. С каким-то посторонним человеком, судьба которого совершенно не интересует. Повезло, потому что не пришлось долго ждать. Вот лежу, прохожу дополнительное обследование… Они говорят – шансы велики, процент полностью излечившихся большой. А я вот смотрю на эти стены, на деревья, на людей на улице, и в голове стучит: всему конец, всему конец. Написал завещание. Письма тебе и внукам. Запретил Сергею тебе говорить. Да он не послушал меня…
– И правильно сделал! Пап, все обойдется, поверь! Я просто это знаю! И ты должен верить. До тех пор, пока бьется сердце! – сказала решительно.
...Через неделю отцу сделали операцию. К сожалению, он очень тяжело ее перенес. Опухоль оказалась больше, чем предполагали врачи, кроме того, пошли метастазы. Папа был очень слабый, измученный. А ведь его еще ждала химиотерапия. И долгий путь к восстановлению. На некоторое время мне пришлось уехать. Понимая, что отец еще долго будет нуждаться в моей поддержке, решила взять отпуск, перепоручив все дела своим партнерам. Когда же вернулась, папу уже выписали из больницы. И оказалось, что надо все начинать сначала – он снова впал в депрессию, хотя физическое состояние было довольно неплохим.
– Вставай! – я появилась у отца с самого утра. Вошла в его комнату и раздвинула шторы, впуская солнце.
– С ума, что ли, сошла? – запротестовал он. – Мне не хочется. Чего ты лезешь?
Приезжает спустя сто лет, влетает сюда и начинает командовать. У меня рак, понимаешь? Сделали операцию, а сейчас начали химию. Меня постоянно тошнит. Все болит. Возможно, через пару месяцев умру... Я не обращала внимания на его слова. Пусть ему отведено мало, но надо жить, сколько отведено!
– Возможно. А пока ты жив. Так что вставай, иди в ванную, умойся, побрейся. Поедем в центр. Пап, пойми, мир будет спокойно спать и без нас, и никто не знает, когда это «без» наступит лично для него. Да, у тебя страшный диагноз. Но тебе сделали операцию, и это шанс. Так пользуйся им!
– Тебе легко говорить...
Почувствовала, как в горле возник знакомый колючий ком. Что моя семья знает о моей жизни? Небедная, благополучная, преуспевающая... Я не позволяю себе быть слабой. Не говорю никому, что меня уже давно могло не быть. Они просто забыли, что в далекий город я уехала после того, как в ванной утонул мой годовалый сынишка. Захлебнулся по моему недосмотру. И не знают, что под ремешком от часов прячу шрам на левом запястье, поперек вены. Мотнув головой, я улыбнулась:
– В ботаническом саду расцвела сирень. Поедем посмотрим…
Мы чудесно провели время. Я хотела показать отцу, как много замечательных вещей в жизни ему доступно и что ими надо обязательно пользоваться. Не думая о завтрашнем дне, который может и не наступить. Вкус мороженого, веселые лучи солнца в паутине зеленых листьев, бабушки, играющие с внуками, радость от новой книги любимого автора в витрине книжного магазина…
– Я не хочу умирать, – тихо сказал папа, когда мы, уставшие, сидели на лавочке. – Не хочу все это терять.
– Тогда борись, – улыбнулась я. – И завтра обязательно наступит!