Значит, когда я занималась Сигизмундом Кржижановским, то от меня отмахивались, заставляли объяснять, почему им вообще нужно заниматься (это ведь не литература, а художественно изложенная философия, сказал мне как-то мой же научник, и я до сих пор вообще не понимаю, почему я не пошла к Гаспарову, который охотно обсуждал со мной мои темы и сложности при наших нечастых встречах в РГГУ).
Я оправдывалась, мне не хватало данных, сведений, архива, умений и навыков, поскольку были вещи, которым в нашем пединституте не учили, но при попытке говорить о них с небожителями, которые меня окружали на факультете, мне только загадочно намекали "ну, все же знают, есть такая <цвет книжки> книжка, посмотрите там все есть".
Этот способ коммуникации не предполагает уточнений, я никогда не переспрашивала, что именно имеется в виду, и просто шла искать практически детективными методами, попутно открывая кучу всякого остального, доходя до фундаментальных вещей. Я брала статьи и книжки собеседника, искала в них отсулки к пресловутой книжке, и часто находила. Вокруг все перекидывались намеками, именами, на вопрос, что бы почитать про тему или эпоху в этаком аспекте, отвечали, что библиографию аспирант должен составлять сам, вернее, я его задала один раз и больше не задавала.
Про моего автора было что-то десять статей на тот момент, из которых 4 были предисловиями. Поэтому пришлось иметь дело с условным "всем". На изучение этого "всего" и постановку проблемы ушло 3 года (совмещенные с 3-4 работами одновременно и воспитанием новорожденного ребенка). Когда ребенок пошел в сад, а срок моей аспирантуры почти истекал, у меня появилась рабочая гипотеза, и я села писать текст. Темы своей я стеснялась, все относились к выбору автора довольно иронично, включая и некоторых моих друзей.
Теперь вот Кржижановский- это культовый автор, ценимый знатоками, а на мою диссертацию до сих пор ссылаются. А еще надо было зарабатывать деньги, а за занятия наукой их мне платить не спешили, надо было подождать неопределенное количество времени, побыть рядом с наукой, демонстрируя готовность если вдруг, то тут же приступить, поэтому мне пришлось стать редактором культурного глянца на полный рабочий день, а наукой заниматься постольку поскольку.
Причем глянец этот был такой, от которого "правильные люди" воротили нос поначалу, то есть тот, куда можно было прийти работать по объявлению в газете. Такие "направильные" места "люди круга" не жаловали. Так что гордиться мне было нечем, как и в случае диссертации, и в ответ на вопросы нужно было делать маленькую усмешку, мол, да-да, понимаю, все это не бог весь что, но что поделать... И продолжать работать по 8-12 часов.
С тех пор много утекло воды, но вот что интересно. Я прошла огромный путь, в итоге всех этих приключений я побывала в роли того самого трикстера, который переходит из одного социального мира в другой. Я наблюдала их все, работала в них, включая и литературные миры, населенные разными сообществами, которые часто знать друг о друге не хотели. Это классная позиция для социологии литературы, которой я в итоге занялась. То есть хоть я и не работала в местах, которые мои друзья считали достойными, и занималась вещами, которые все считали странными, я получила в итоге уникальный оптический аппарат- мой собственный социальный опыт.
Я стала изучать социальные процессы в современной литературе. Сначала наощупь, а потом еще окончила фундаментальную социологию в Шанинке, и стала это делать вполне осознанно. Со мной по-прежнему никто ничего не обсуждал, социологи в Шанинке искренне не понимали "зачем это изучать", "какую проблему решают эти исследования", а круг заинтересованных литературоведов пришлось формировать постепенно. То есть в Вышке было движение в эту сторону, но я там не работала.
Я была сама по себе, я была "не включена". Каждая статья, которую я публиковала, написанная с опорой на эмпирические исследования, стоила мне тысяч 10 рублей моих денег (сбор интервью, их расшифровка). Поэтому дело шло медленно. Меж тем социология литературы стала чуть ли не майнстримом, и Вышка даже получила на нее мегагрант. Оттуда мне звонили, долго консультировались, как описать проект, я долго консультировала, но в итоге мне сказали спасибо, но в сам проект не позвали. Проект, однако, был описан. Не знаю, что с ним стало, но подобные исследования упираются в такие факты, которые в современной России публично указывать нельзя.
Но вобщем, к чему это я? Современная литература стала частью истории после 24 февраля, тот период, котррый начался в конце 80х-начале 90-х завершился, но такое чувство, что для историков русской литературы это область менее известная, но даже более специфичная, чем, скажем, литература Африки. Эту выключенность продолжения историко-литературного нарратива из самого нарратива я зафиксировала давно, о структуре этого разрыва писал Яусс в своей работе "История литературы как провокация литературоведения".
В случае современной русской литературы этот разрыв имеет еще и свою историческую специфику. Но всякий раз, сталкиваясь проявлениями этой проблемы, я теряюсь. Это та ситуация, когда нужно поянять все, от фактов до методологии, и как бы нет общего знания. Разумеется, есть сообщества, где этой проблемы нет, сообщества, специализированные на современных исследованиях. Но это именно специализация. Диалог между цехами труден, а теперь, в силу политических причин и ограничений (любой рассказ о литературных институциях 90х годов поднимает такие темы, которые цензурированы в РФ) все труднее.
Эх.....
Евгения ВЕЖЛЯН