У ворот монастыря вереница карет остановилась. Толстый привратник нагло поглядывал на гостей, пододвинув ногой в сторону приехавших меру для зерна и клетку для живой птицы. Мясо, овощи и прочие подношения полагалось выкладывать в корзины, стоявшие неподалеку.
Придворные засуетились, торопясь с мешками, корзинами и ящиками к воротам. Король, кивнув привратнику, под руку с королевой прошел в ворота, остальные засеменили следом. В монастырь следовало входить только пешком, и кареты завернули к большому постоялому двору, приткнувшемуся к монастырской стене возле ворот.
Граф Мангус вылез из кареты и, кивнув кучеру, направился к воротам. Однако привратник вел учет должным образом, и преградил графу дорогу.
- Папий Седьмой распорядился без приношения в монастырь не пускать, - сообщил он графу.
Граф смерил привратника с ног до головы любопытствующим взглядом.
- Не знаю, что там велел твой папий, но ежели ты, дурак, не отойдешь, то мамий твой сегодня будет горько плакать.
Привратник смутился и сделал шаг назад.
- Жадность есть грех большой, господин, долго замаливать придется.
Граф хмыкнул.
- Мои грехи барон Перийский отпустил, причем самым решительным образом. Так что перед твоим папием я замаливать ничего не предполагал.
- А зачем идете? – Удивился привратник.
Граф пожал плечами.
- За Их Всемилостивостью, - хмыкнул граф. – Дело есть к твоему папию… какой он там по счету…
- Седьмой, - промямлил привратник.
- Это неважно, мы сюда не алгебру решать.
Король со свитою уже подходили к неприметному домику, украшенному фигурой рыбы вместо флюгера. На пороге их встречал худой послушник в монашеском одеянии, застыв в поклоне.
Придворные остались у крыльца, король с королевою прошли в дом. Граф, кивнув послушнику, под завистливые взгляды придворных проследовал вслед за королем.
Папий Седьмой оказался шустрым толстячком невысокого роста, гладко выбритым и с модной стрижкой. Усадив короля с королевой на кресла возле чайного столика, он с удивлением посмотрел на графа.
- На личной аудиенции грехи только Их Всемилостивости отпускаются, вам бы следовало в храм пройти, - он махнул куда-то рукой.
Граф пододвинул к столику какую-то табуретку и присел.
- Я смотрю, в этот монастырь пустым не зайдешь - и покаяние, и подаяние требуется.
Король хмыкнул и хлопнул ладошкой по столику.
- Стало нам известно, уважаемый настоятель, что предок мой фамильное золото вам оставил. И вместо справедливого и честного возврата его в королевскую семью, вы решили им распорядиться тайно и нечестно.
Папий покраснел.
- Предок ваш, насколько мне известно, золото передал монастырю как дар, да не просто дар, а во искупление своих великих грехов! И братья денно и нощно молитвы возносят во искупление грехов, дабы искупились они…
Граф улыбнулся.
- Что же за грехи такие предка мучили?
Папий закатил глаза.
- То есть тайна исповеди, и не перед людьми она открыта была!
Анчутка на плече графа хихикнул и прошептал на ухо:
- До женского полу предок был охоч, хотя весьма умеренно. Но на дальний постоялый двор, бывало, захаживал тайком. А потом перед королевой покаялся, и она его пилила денно и нощно. Даже отлучила от ложа, хотя это, скорее, неожиданная милость приключилась.
Граф хмуро посмотрел на Папия.
- Предок, насколько я понимаю, все свои грехи искупил еще на этом свете.
Настоятель подскочил и заверещал:
- Не всякий грех искупается, а уж королевские – втройне!!! Не вам, грешникам, судить о том!!!
- Да какой же это грех? – Удивился граф. – Ни одного пострадавшего, одно удовольствие для всех!
Настоятель закатил глаза.
- Да что же это за охальство такое в монастыре творится? Ни стыда, ни совести, ни раскаяния!
Король нахмурился и нехорошо посмотрел на настоятеля.
- Охальство будет твориться, если ты, хам, золото не вернешь в королевскую казну!
Настоятель вздохнул, стал напротив короля и перекрестился.
- Как на духу, как перед раскаянием – нет того золота… вернее есть, но не взять его… и не вернуть…
- Куда же оно подевалось? – Побагровел король.
Настоятель наклонился к Их Всемилостивости и зашептал.
- На святки, аккурат перед Рождеством, лет пятнадцать назад, обходил брат Икакий подвалы, да только в хранилище встретила его нечисть. Надругались над ним, одежду изорвали, бороду завязали узлом, и велели забыть сюда дорогу. С тех пор кто ни ходил – никто целым не вертался, и к хранилищу дороги нет больше. Ни молитва, ни свечи, ни крестный ход не помогли – только стоны душераздирающие из подвала слышны, да чудовищные голоса по ночам.
Король поморщился.
- Хватит тут хвостом вилять! Веди в подвал!
И, повернувшись к графу, спросил:
- Граф, вы же знаете толк в этих делах? Проводите меня?
Граф кивнул.
- Всенепременно.
- Отлично! Только это… вы ступайте… я следом пойду… через минутку.
Граф хмыкнул и посмотрел на настоятеля.
- Веди, папий какой-то там по счету.
- Седьмой! Папий Седьмой!
- Вот и хорошо, что седьмой, - кивнул граф. – Ежели тебя нечисть сожрет, у вас тут еще дохрена останется папиев, еще пару раз попробуем.