Валера предположил, что в неосвоенных местах должно быть больше соболя. В том, что это стандартное заблуждение, не обошло обученного Валеру, его вины не было.
Гены первопроходцев, вопреки аргументам, нашептывают, что за следующим хребтом угодья и воды богаче, места комфортнее, потому что ненаселенны. По той же причине его смущало стремление людей к обществу себе подобных. Как ни сказал бы Морозов – излишняя артельность. Или стадность, это уже по замечанию Сергея. Ведь в живой природе одиночке и семье проще выжить, чем толпе…
Морозов, впрочем, тоже не сомневался в немалой численности соболя. Но предложил не забегать вперед. Поскольку характер угодий мог говорить о другом: распадок был узок, ягодники редки и не обильны, а кедровой сосны мало. Исходили предположения из слабой кормовой базы. Это опыт, а он учение всегда побивает.
Это теперь мы знаем, в теории, что изъятие запускает усиленное воспроизводство. Не одно изъятие, а в том числе. А кормовая база зимы определяет емкость угодий.
Почему зимние корма важнее - летом богатых белком кормов хватает всюду. Щенки соболя начинают свою карьеру хищника с насекомых, земноводных и пресмыкающихся, а там подоспеет мышь. Объединяющая под этим удобным названием и насекомоядных и грызунов. (Это в высоких широтах, а южнее рацион соболя еще разнообразнее).
Совсем сбоку стоят защитные условия. И то для мышá, не для соболя. У того врагов нет.
Необходимо оговориться, что и представление, и, собственно размещение и питание соболя (равное поведению соболя) тех времен, несколько расходятся с современными. Во времена развитого промысла избыточная численность забиралась, кормов хватало оставшейся части популяции, и увидеть соболя на помойке в поселке (в деревнях помоек не было) было невозможно. Разве весной или на ООПТ. Теперь, пожалуй, на помойке можно отловить больше соболя, чем на отдаленных участках. Это касается и всех остальных хищников.
Причин тому несколько. Основная – окончание интенсивного промысла в 90-е. Что вызвало сначала кочевки зверька (о которых в 80-е в промысловых местах не слышали). Кочевки происходили от перенаселенности, голода. Во время которых зверек погибал в пути, если не находил кормных мест. Условно назовем эти новые кормные места помойками. Затем установился баланс численности соболя с кормовой базой. Популяция старела. И, как следствие, старые самки переставали размножаться, занимая участок, снижалось воспроизводство зверька.
Примерно то же самое происходит (в теории) на неосваиваемых угодьях, к которым относятся, например, заповедники.
Идея заповедания, конечно странная. Поскольку удаление из природы человека как-то не природно, и неестественно. Будто человек не часть живой природы. Но посыл где-то верный – сохраним природу для будущего (человека). На этой риторике нашего брата, живущего сейчас, чего только не лишали. Предлагая потерпеть, обществу сегодняшнему, всю его жизнь, ради (неопределенных) благ для общества будущего.
Но, не будем забегать вперед, выбрасывать слова из песни. Пройдем шаг за шагом, от неопределенностей к несуразностям, весь этот путь.
...
Ночевать наши ходоки остановились на перевале, за каменной стенкой по-за ветром. Воду набирали тут же, из тундрового озерка, скорее лужи, что была куропатке по колено.
Над хилым костерком из сухого кустарника сошлись в обсуждении будущего промысла опыт и ученость.
Морозовская стратегия освоения новых угодий была проста. В двух словах - раскинуть сеть пошире. Что подразумевало путики во все концы и массу капканов. И ни дня отдыха. Тем более, зачем отдых, если бани нет.
Валера, после простых движений при постройке изб, что сильно упрощало сознание, снова включил ученость и задавал Морозову вопросы, часть которых следовало задавать тем, кто планы фантазировал.
Первый – при таких плотностях соболя отменять лимиты - не дурость ли? Второй – возможно ли дотла выловить соболя, если капканы расставить, скажем, каждые 250 метров.
На что Морозов сдержанно отвечал, что всего соболя не отловишь. особенно на приманку. Разве энтузиазма побольше, да под след ставить капкан, да собаку хорошую. А в новых местах соболя может быть больше, чем в обловленных. Хотя из-за хребта Морозов приходов соболя не припомнал.
Почему на неосвоенных угодьях численность может быть больше, вопреки теории, Морозов объяснил еще проще. Лимиты ежегодно увеличивали, учеты не проводили, ближние угодья развивали, обустраивали, количество охотников увеличивалось, опыт к ним приходил, вот и вылавливали лишнего, а то и всего зверька.
Мотивы увеличения плана Валера, в первую очередь, не мог объяснить себе. В то время как прошлогодняя добыча и честные учеты показывали перепромысел.
Однако, оправдывая тех, кто рисовал планы, можно было предположить, что они подозревали недосдачу. Черный рынок штука тонкая. Красивостей на рынке мало. Денег у народа много. Еда дешева, технологичные изделия недόроги, но дефицитны – в этих условиях куда деньги еще тратить.
Выход из этого черного рынка виделся не в посадках. (к 80-м уже отходили от этой практики). Не в контроле (рухлядь дело мягкое – ну, не по рюкзакам же охотников лазить).
Выход виделся в переориентации охотников на добычу мясных видов (что и сделали пере-планировщики).
В переориентации на иные работы (это сколько угодно – зимних работ было достаточно, с тарифами невеликими, но достойными, при более низких трудозатратах и в относительном комфорте).
В увеличении заготцены, если бросать промысел охотники были не намерены (напомню, это социализм, и цена отливалась на всех изделиях, и могла только падать, почему это даже не рассматривалось как выход).
…
Так, сидя на перевале и обозревая величественные пейзажи, над которыми облака танцевали свои быстрые танцы, Валера взвешивал возможности. Которые равны формуле – мощность угодий, умноженная на площадь угодий, на умения собак, быстроту ловца и на время промысла.
В этой формуле, где природа умножается на человека, но от этого не прекращается, был многовековой смысл. И доказательство. Сплошная рубка дерев, из этой формулы не исходила.
Что касается эмоций, которые в промысле половина успеха, Валера тогда поймал себя на мысли, что нетронутая тайга необъяснимо гармонична. И в диком хаосе природы был смысл. Именно потому губители природы сперва ее упорядочивали. Дорогами - карьерами, просеками, городами и месторождениями. А уж затем добивали кварталами, делянками, загрязнениями, дачами и заборами. А нынче еще и частной собственностью, запретами, наказаниями, ценой…
Хотя, и гармоничное устройство тайги начиналось с троп и жилья. Был ли известным ограничитель «развития» тайги, природы, за которым начиналось их разрушение, тогда никто не задумывался.
